Измена дочери

**Измена дочери**

— Никогда не верила, что в пятьдесят два года окажусь посмешищем, да ещё из-за родной кровиночки, — с горькой усмешкой признаётся Людмила своей подруге. — Всю жизнь пахала, отказывала себе во всём, лишь бы у Надежды было всё, а теперь она кричит на весь Подольск, будто я её обокрала! Да ещё и отыскала отца, с которым пятнадцать лет не виделись, и нажаловалась ему.

Людмила умоляла дочь и бывшего мужа перестать позорить её, но тщетно. Они твердят одно: она украла деньги, предназначенные Надежде. Подруга, растерянно качая головой, спрашивает:
— Люда, как так вышло? Объясни с самого начала.

— Ты же помнишь, как я одна поднимала Надю. Муж ушёл, когда ей три года было — к той, что моложе. Осталась я без гроша, без поддержки.

— Как же ты выдержала?

Людмила закусила губу. После развода она не смогла оставаться в родном Твери, где каждый угол напоминал о предательстве. Продала родительскую “двушку”, перебралась с дочкой в Подольск. Денег хватило лишь на скромную квартиру в спальном районе. Устроила Надю в садик, сама взялась за две работы — днём бухгалтером, вечером — кассиром в “Пятёрочке”. Тогда и подружились. Дни сливались в серую полосу: смена за сменой, усталость, но хоть надежда теплилась.

Людмила гнула спину, чтобы Надя не чувствовала себя хуже других. Модные джинсы, последний айфон, занятия вокалом, репетитор по математике — всё, что дочь просила. Без помощи родни, одной тянула семью. На себя тратиться перестала — в старом пальто ходила, отпуск последний раз десять лет назад был.

— Неужели сама всё оплачивала? — ахнула подруга. — А Сергей разве не помогал?

— Алименты платил, — вздохнула Людмила. — Но я пять лет на тот счёт даже не смотрела. Потом заглянула — сумма приличная. Тратить не стала, решила копить. Половину зарплаты туда же откладывала.

Надежде хватало, так что алименты лежали мёртвым грузом. Людмила мечтала о домике под Владимиром: грядки, банька, яблони. Дочь замуж выйдет — квартиру ей оставит, а сама станет внуков угощать соленьями. Конечно, львиная доля на счету были алименты, а не её кровные.

— Здорово придумала! — восхитилась подруга.

— Не спеши, — горько улыбнулась Людмила. — Как только купила дом — поделилась с Надей. И тут же пожалела. Она назвала меня воровкой, хлопнула дверью.

— Из-за денег?! — подруга аж привстала. — Она же умница всегда была!

— Умница, да, — прошептала Людмила. — Но решила, будто я украла её будущее. Потом нашла Сергея в соцсетях, нажаловалась. Теперь оба требуют вернуть всё до копейки. Бывший орет, что это деньги на её образование. А кто десять лет пахал? Кто ей всё дал?

Голос её дрогнул. Она вспомнила, как отказывала себе в новом платье, чтобы Надя поехала с классом в Петербург. Как стояла в очереди за скидочным айфоном. А теперь Подольск судачит: “Людька дочь обобрала!” Соседи пальцами тычут, а Надя, вместо защиты, с отцом заодно.

Сергей звонил, чуть трубку не разрывал:
— Ты спустила её деньги! Ты эгоистка!

Людмила пыталась объяснить: алименты лежали, пока она сама всё оплачивала. Но он не слушал. Надя — тоже. Её гнев, подогретый отцом, казался необъяснимым.

Однажды, сидя на крыльце своего домика под шелест берёз, Людмила заплакала. Может, и правда надо было спросить Надю? Но разве годы жертв — не доказательство любви? Написала письмо: про усталость, про мечту, про то, как боялась, что дочь почувствует себя бедной. Ответа не ждала.

Но через месяц Надя приехала.
— Мам, прости, — прошептала, глядя в пол. — Я не понимала…

Людмила прижала её к себе. Слёзы, слова, объятия. Оказалось, Сергей настраивал дочь, чтобы сблизиться. Постепенно всё наладилось. Подольск перестал шептаться. А в их новом доме теперь часто слышался смех — Надя приезжала, помогала с грядками.

Эта история — о боли, что ранит глубже ножа, и о любви, которая, как берёза после бури, выпрямляется даже после самых жестоких ударов.