Разве я стала чужой?

Сегодня мне было особенно тяжело. Стоял на пороге дома своего сына, Дмитрия, и не верил, что придётся просить, чтобы войти. В руках — потрёпанный чемодан, а в душе — усталость, обида и слабая надежда. Ехал из деревни почти семь часов на старом автобусе, мечтая лишь о том, чтобы помыться, перекусить и отдохнуть перед походом на кладбище — навестить могилу моей покойной матери, Марии Фёдоровны. Но слова, которые вырвались у меня, резали сердце: «Дима, пусти хоть ненадолго. Умоюсь, переоденусь, если твоя Ольга не против, а потом схожу к бабушке, свечку поставлю. Неужели я дожил до такого?»

Сын смотрел на меня смущённо. В его глазах читалась и любовь, и неловкость, даже растерянность. Он быстро кивнул: «Пап, да заходи, о чём речь?» Но я знал — дело не только в нём. Его жена, Ольга, всегда была приветлива, но в последние годы я стал замечать: мои приезды её напрягают. Не скажет прямо, но чувствую — мои рассказы о колхозе, о старых временах ей неинтересны. А теперь вот стою, как нищий, и умоляю впустить меня в дом, где когда-то сам воспитывал сына.

Войдя, старался не шуметь. Ольга хлопотала на кухне, готовила ужин. Улыбнулась, предложила чаю, но я отказался — не хотел мешать. Попросил только помыться. Дмитрий проводил в ванную, принёс чистое полотенце, сказал: «Пап, всё нормально, отдыхай». Но я заметил, как он украдкой глянул на кухню — словно боялся, что Ольга что-то услышит. Ещё один укол. Раньше мы с Димкой были не разлей вода, а теперь я здесь — словно незваный гость.

После душа немного пришёл в себя. Сидел за столом, ел борщ, который Ольга всё-таки налила, и думал о том, как жизнь перевернулась. Когда Дима был маленьким, я вкалывал на заводе и подрабатывал, чтобы он ни в чём не нуждался. Жили бедно, но я делал всё, что мог. Помню, как он, ещё пацаном, говорил: «Пап, когда вырасту, куплю тебе квартиру в Москве, будешь жить как царь!» Я смеялся, гладил его по голове и отвечал, что мне ничего не надо, лишь бы он был счастлив. Теперь он взрослый, с семьёй, с деньгами, а я стою на пороге и прошу, чтобы меня впустили.

После еды собрался на кладбище. Это была главная причина поездки. Моя мать, Мария Фёдоровна, умерла шесть лет назад, и с тех пор я приезжаю раз в год — убрать могилу, поставить свечу, поговорить с ней. Дмитрий хотел отвезти меня на машине, но я отказался — хотел побыть один. Шёл пешком, осенний воздух прояснял мысли. На кладбище убрал листву, положил хризантемы, зажёг свечу. Сидел у плиты, мысленно разговаривал с матерью: «Мама, неужели я теперь чужой для собственного сына? Или это мне только кажется?»

Вернувшись, заметил, что в доме стало чуть теплее. Ольга предложила остаться на ночь, но я отказался — не хотел быть обузой. Поблагодарил, обнял Дмитрия, пообещал приехать ещё. В его глазах была любовь, но и грусть. Может, он тоже чувствует, что между нами выросла стена?

Садился в автобус обратно в деревню и думал, как всё меняется. Дети вырастают, у них своя жизнь, это естественно. Но больно осознавать, что теперь ты — словно проситель в их доме. Я не виню ни Димку, ни Ольгу — они живут по-своему. Но в глубине души надеюсь, что когда-нибудь мы снова станем близкими, как раньше. А пока буду приезжать, навещать мать, обнимать сына и верить, что наша любовь ещё жива.

Жизнь учит: дети — это не твоя собственность. Они вырастают, улетают, и надо уметь отпускать. Но, чёрт возьми, как же тяжело бывает это принять…