Чужая в собственном мире?

Ну вот, сижу в автобусе, а на душе так тяжело… Всё началось с утра, когда я приехала к своему Витьке в Новосибирск. Стою на пороге его квартиры, сумка в руке, а внутри — каша из усталости и обиды. Ехала из Бердска почти пять часов в этом душном автобусе, мечтая только об одном: помыться, перекусить и отдохнуть немного перед походом на кладбище к маме, Анне Семёновне. А вместо этого выдавливаю из себя: «Сынок, пусти хоть на часик, помоюсь, поем, если твоя Лена не против… Потом сразу к маме схожу, свечку поставлю. До чего же я дожила…»

Витек смотрел на меня так странно — вроде и любит, но будто стесняется. Кивнул быстро: «Ма, да заходи, о чём ты?» Но я-то знаю — не в нём дело. Его Лена вроде добрая всегда была, а в последние годы чувствую — ей моё присутствие не по нраву. Не говорит прямо, но вижу: мои рассказы про деревенскую жизнь, долгие посиделки — всё это её раздражает. И вот теперь я, родная мать, почти умоляю, чтобы меня впустили в квартиру собственного сына…

Зашла, стараюсь не шуметь. Лена на кухне ужин готовит. Улыбнулась вежливо, чай предложила, но я отказалась — не хотела мешать. Попросилась только в душ. Витёк полотенце принёс, говорит: «Ма, не переживай, всё нормально». Но я заметила, как он взглянул украдкой на кухню — будто боится, что Лена что-то услышит. Раньше мы с ним всё делили, а теперь я тут какая-то посторонняя…

После душа немного ожила. Сижу, ем борщ, который Лена всё-таки настояла мне налить, и думаю: как же всё изменилось… Когда Витек маленький был, я на двух работах крутилась, чтобы ему всё самое лучшее. Жили скромно, но он ни в чём не нуждался. Помню, как он мне лет в пятнадцать говорил: «Мама, вот вырасту — куплю тебе большую квартиру в центре!». А я смеялась, гладила его по голове: «Мне ничего не надо, лишь бы ты счастлив был». Теперь он взрослый, с семьёй, с работой в офисе… А я стою у его двери и прошу, как милостыни, часик побыть у него…

Потом пошла на кладбище — ради этого и приехала. Мама, Анна Семёновна, пять лет как умерла. Каждый год прихожу, цветы ставлю, свечку зажигаю, разговариваю с ней в душе. Витёк хотел проводить, но я отказалась — хотелось одной побыть. Убрала листья, посидела у могилы, шептала: «Мама, неужели я своему сыну теперь чужая? Или это мне только кажется?»

Вернулась — дома стало чуть легче. Лена даже предложила остаться ночевать, но я отказалась: не хочется им мешать. Обняла Витька, пообещала приехать скоро. В глазах у него и любовь, и грусть какая-то… Может, он тоже чувствует, что между нами стена выросла?

Еду теперь обратно в Бердск, гляжу в темноту за окном. Дети вырастают, свои семьи создают — это же естественно. Но так больно осознавать, что ты, мать, которая жизнь за него положила, теперь должна спрашивать разрешения, чтобы просто зайти… Я не виню ни Витька, ни Лену — живут, как могут. Но в глубине души надеюсь: когда-нибудь мы снова станем близкими, как раньше. А пока буду приезжать, к маме ходить, сына обнимать… и верить, что наша любовь никуда не делась.

*(Пауза, вздох)*

Вот так-то, подруга…