Вспомнили лишь о наследстве бабушки… и обо мне тоже

Отец вспомнил обо мне… лишь когда почуял запах бабушкиного наследства

Моя жизнь никогда не была лёгкой, но настоящим испытанием стало не сиротское детство, а внезапное появление человека, которого я когда-то звала папой — после пятнадцати лет молчания. И пришёл он не с покаянием, не с объятиями. С требованием: «Отдай мою долю».

Родители разошлись, когда мне едва исполнилось четыре. Мама утонула в водке, суд забрал у неё права, и отец, не справившись с ролью родителя, отвёз меня к своей старухе-матери в забытую богом деревню под Вологдой. Сам он ютился в городе и наведывался редко — раз в полгода, если не реже.

Я поступила в сельскую школу, научилась полоть грядки, штопать на скрипучей «Зингер», ловить карасей в пруду, вязать берёзовые веники и варить смородиновое варенье. Жизнь с бабкой была бедной, но честной. В третьем классе отец явился с чужой тёткой. Меня выставили на улицу. Вернулась — в доме только бабка, сидит в кресле, взгляд мутный.

— Где папка? — спросила я.

— Не жди, Ленка, больше не придёт, — только и молвила она.

Так и вышло. Завёл новую семью, стёр старую из памяти. Мы с бабкой жили душа в душу. Я не страдала — у меня была она. Суровая, молчаливая, но добрая. Она стала мне всем: и мамкой, и отцом, и подругой.

Когда отучилась в девятом, тётка Глаша, деревенская портниха, сказала:

— Руки у тебя, как у царской швеи. Валяй в училище, не пропадай тут на грядках.

Я послушалась. Укатила в город. Грызла гранит науки, подрабатывала, не терялась. Отец жил буквально в трёх трамвайных остановках от моего общага — но за четыре года ни разу не поинтересовался, жива ли его кровь. Я тоже не напоминала о себе.

После училища устроилась в мастерскую, вышла за Витьку. Ютились в клетушке, но каждые выходные мотались в деревню к бабке. Она души в нём не чаяла. Ликовала, узнав, что ношу ребёнка. Вот только правнука так и не дождалась…

Когда бабка умерла, мир осиротел. Потом пришёл нотариус и объявил: избушка, огород, сберкнижка — всё моё. Я рыдала над этими бумагами. Не из-за денег — из-за того, что больше не услышу её «Ленка, иди поешь».

Отец на похороны не явился. Ни письма, ни звона. О смерти матери он прознал спустя полгода. Как и о завещании. И тогда — впервые за пятнадцать лет — постучал в мою калитку.

Я не сразу признала в этом поседевшем мужике отца. Он не стал лить воду:

— Бабкино наследство пополам. Моя законная часть.

Я расхохоталась ему в лицо. Громко, яростно:

— Тебе? Половина? Ты же вычеркнул нас обеих. А теперь вспомнил? Запахло деньгами?

Он ощерился, но Витька встал рядом:

— Шагай отсюда. Сами уйдёшь, или помогу.

Отец подал в суд. Но даже закон оказался не на его стороне. Проиграл, оплатил издержки, сгинул снова.

А мы с Витькой открыли свою швейную мастерскую. Шили робы — строителям, медикам, заправщикам. Работы хватало. Крутились, строили своё.

Отца я больше не встречала. И не хочу. Бабка — вот кто был мне родней родных. Я выстояла, потому что она верила: я заслуживаю большего. И теперь живу так, чтоб ей не стыдно было за меня. Там, за облаками…