Сияние звёзд: память о наших бабушках

Над нами звёзды: память о бабушках

У меня, как и у каждого, были две бабушки. Совершенно разные, как день и ночь, но одинаково любившие меня. Их звали почти одинаково: Анна Петровна, мамина мать, и Алевтина Петровна, отцова.

Анна Петровна жила в центре небольшого городка, в уютной квартире, заставленной книгами и старинной мебелью. По словам отца, она была «городской интеллигенткой» — утончённой, слегка высокомерной. Она первой вошла в мою жизнь. Алевтина Петровна, напротив, была простой деревенской. Мама посмеивалась: «Три класса образования — чего с неё взять?» Отец поправлял: «Не три, а четыре!» Она переехала к нам, когда я перешёл в пятый класс.

Когда мне стукнуло семь, Анна Петровна серьёзно заболела. Мама оставила работу и перебралась к ней, чтобы ухаживать. Мы с отцом остались в нашей тесной квартирке, купленной на сбережения деда-профессора. Сначала мы радовались: отец курил дома, а я до ночи смотрел телевизор. Но скоро стало скучно. Отцу надоело готовить, мне — питаться сосисками. В итоге мы переехали к бабушке. Думали – ненадолго, но остались навсегда: на одну зарплату не прожить, и нашу квартиру сдали.

Пока бабушка болела, я вёл себя тише воды. Её квартира казалась мне загадочной: тёмные кладовки, высокие книжные шкафы, плотные шторы, за которыми я прятался, играя часами. Но иногда я перебарщивал.

— Уберите этого сорванца! — кричала бабушка. — Почему его никто не воспитывает?
— Вот и займитесь, — огрызался отец.
— И займусь! — грозилась она, но тут же ласково гладила меня по голове.

И занималась. Меня отправили в первый класс, а бабушка решила учить меня музыке, утверждая, что у меня абсолютный слух.
— Хоть беситься перестанет, — ворчала она.

Я с тоской играл гаммы на фортепиано, считая минуты до конца урока. Отец же направил мою энергию иначе — записал меня в секцию по борьбе.
— Калечите ребёнка! — возмущалась бабушка. — У него дар, а вы…
— А вы спросили, хочет ли он вашу музыку? — парировал отец.

Я не хотел ни музыки, ни борьбы. Я вообще не понимал, чего хочу.

Когда бабушка поправилась, мама вышла на работу, а я остался «на бабушке». Так я закончил первый класс. Лето стало яблоком раздора: родители решали, куда меня пристроить, чтобы дать бабушке передышку. В итоге меня отправили в деревню к Алевтине Петровне.

Я боялся. Мама пугала её «четырьмя классами», Анна Петровна — «деревенской грязью», жирной едой, рекой, где я утону, грибами, которыми отравлюсь, и лесом, где меня съест медведь. Но деревня оказалась раем. Бескрайние поля, пруды, тёмный лес на горизонте. Куры, гуси, коровы — всё, что я видел лишь в книжках. Местные ребята, по просьбе бабушки, взяли меня в компанию. Носки, аккуратно уложенные мамой, так и остались в чемодане — все бегали босиком, не боясь ни грязи, ни коровьих лепёшек.

Алевтина Петровна была полной противоположностью Анне. Тихая, с мягкой улыбкой, она смотрела на меня с такой нежностью, что у меня сжималось сердце. Невысокая, круглолицая, с морщинками и ямочками, она пахла свежим хлебом и парным молоком. «Голубчик мой, худенький какой», — приговаривала она, обнимая меня. Еда была простой, но невероятно вкусной: парное молоко на рассвете, яичница с салом, драники со сметаной, пироги из печи. Я пил молоко, которое в городе ненавидел, и засыпал счастливым.

Дни в деревне были свободой. Я ходил с ребятами на речку, собирал малину, парился в бане, где мужики хлестали меня берёзовым веником. По вечерам мы с бабушкой сидели на крыльце, отмахиваясь от комаров. Она пела старые песни, рассказывала сказки и истории о войне. Самое страшное — она потеряла троих детей от голода. Я прижимался к ней и шептал, что люблю её и никогда не покину.

Лето пролетело как миг. При расставании бабушка плакала, просила прощения. Я клялся вернуться, но на следующий год поехал в лагерь. Она писала письма — корявые, с ошибками, полные заботы: «Не похудел ли?» Я пытался отвечать, но слова не шли. Я злился на родителей, на Анну Петровну, представляя, как Алевтина сидит одна на крыльце, напевая: «Во поле берёза стояла…»

И вдруг новость: Алевтина Петровна едет к нам! Колхоз развалился, её дом пришёл в негодность. Я кричал от радости: «Теперь у меня две бабушки!» Все волновались, мама вздыхала: «Как уживёмся?» А отец шёпотом сказал: «Зато теперь будем нормально питаться».

Алевтина приехала грустная, виноватая, снова просила прощения.
— Хватит нюни распускать! — подбодрила Анна. — Поживём — увидим.
— Прости, сватья, что в обузу на старости, — плакала Алевтина.
— Какая обуза? Места хватит, — успокоила её Анна.

Алевтину поселили в моей комнате, чему я радовался, но виду не подавал, чтобы не обидеть Анну. Удивительно, но бабушки подружились. Анна, хоть и была «колючей», как говорил отец, старалась быть мягче. Они пили чай, размачивая леденцы, спорили, но беззлобно. Когда Алевтина пекла пироги, Анна ворчала, что это вредно, но украдкой брала себе. Все знали, но делали вид, что не замечают.

Анна подшучивала над Алевтиной: «Петровна, отстриги свои космы, не в деревне!»
— Где это видано, чтобы бабушки волосы стригли? — парировала та, заплетая тонкую косу.

Иногда они выпивали по чуть-чуть.
— Сватья, по стопочке? — предлагала Анна.
— Давай, — соглашалась Алевтина.

После рюмки они хохотали, рассказывая анекдоты про старость. Один я помню до сих пор:
— Как тебя зовут? Забыла.
— А тебе срочно? — и обе заливались смехом.

Они вечно искали очки, ключи, записные книжки. «Петровна, зачем я на кухню пошла?» — спрашиОни ушли, но звёзды над нами по-прежнему мерцают, напоминая об их тепле и любви.