Любовь и её осколки

**Разбитые мечты: цена любви**

Много лет назад мы с женой Натальей мечтали о ребёнке, но судьба была неласкова — беременность так и не наступала. В конце концов мы решили усыновить малыша, другого выхода не оставалось. Путь этот был тернист: бесконечные проверки, документы, месяцы ожидания. Наталья до сих пор помнит наш первый визит в детский дом в соседнем городке. Детские глаза, полные надежды и страха, смотрели на нас, будто умоляя забрать их отсюда. Среди них была Оля — двенадцатилетняя девочка с тёмными косами и глубокими синими глазами, так похожая на покойную сестру Натальи. Сердце жёны сжалось от нежности. Я мечтал о сыне, но Оля покорила нас обоих. Она радовалась каждому нашему приезду, тянулась к нам, словно к родным.

Когда директор приюта рассказал, что девочку уже пять раз усыновляли и каждый раз возвращали, Наталья едва сдержала слёзы. «Вечная бесприданница», — так называли её в детдоме. Причины возвратов были туманными, но Наталья не стала копать глубже. Её доброе сердце не выносило мысли, что ребёнка столько раз предавали те, кого она успела полюбить. Мы с Натальей твёрдо решили: Оля станет нашей дочерью, и больше никто не посмеет её бросить.

Пока ждали одобрения документов, мы забирали Олю домой всё чаще. В нашей трёхкомнатной квартире для неё приготовили отдельную комнату — мечту любого детдомовца, лишённого своего угла. Оля светилась от счастья, а мы с Натальей окружали её заботой, пытаясь залечить старые раны. И тут случилось чудо: Наталья узнала, что ждёт ребёнка. Так часто бывает с теми, кто берёт приёмного малыша — словно благословение свыше. Мы ликовали, но отказываться от усыновления и не думали. Оля уже стала частью нашей семьи.

Опека наконец дала добро, и Оля навсегда покинула детский дом — так мы думали. Психолог посоветовал подготовить девочку к появлению младенца. Мы с Натальей сели с ней поговорить. Объяснили, что скоро у неё будет младшая сестрёнка, что мы любим её так же сильно, что она навсегда останется нашей дочкой. Но когда зашла речь о том, что комнату придётся делить, когда малышка подрастёт, лицо Оли вдруг перекосилось. В её глазах мелькнуло что-то холодное, почти злое. Она молча встала и вышла, не дослушав нас до конца.

С того дня Оля начала вести себя странно. Как только мы приходили домой, она бросалась обнимать нас, сжимая так крепко, будто боялась, что мы исчезнем. Иногда подкрадывалась к Наталье сзади, обхватывала её за шею с такой силой, что жене становилось трудно дышать. «Я тебя люблю, мама…» — шептала Оля, её глаза при этом стекленели, а зубы скрипели. Наталья отвечала лаской, но я всё больше тревожился. Психолог, к которому мы обратились, провёл несколько сеансов и заверил, что девочка просто боится потерять наше внимание. «Ничего страшного, уделяйте ей больше времени», — сказал он.

Ад начался, когда родилась Света. Малышка появилась раньше срока, часто плакала, требовала постоянного ухода. Чтобы не тревожить Олю, кроватку поставили в нашей спальне. Наталья разрывалась между детьми, выматываясь до предела. Я помогал как мог: водил Олю в школу, читал ей на ночь. Поначалу всё казалось спокойным. Но скоро Наталья стала замечать: стоило оставить Свету с Олей наедине, как малышка заходилась в истерике. Жена бросалась в комнату и заставала Олю, «заботливо» возящуюся с сестрой. Но однажды она увидела, как Оля зажимает Свете носик, держа её лицо пальцами. Увидев мать, она тут же отпустила малышку, а та, задыхаясь, закричала. Наталья, дрожа, схватила Свету на руки, а Оля молча смотрела на неё пустыми глазами — без тени раскаяния.

Вечером я попытался поговорить с Олей. После долгих уговоров она пробормотала, что «вытирала Свете носик». Объяснение звучало нелепо, но психолог снова призвал нас быть терпеливее: «Ей не хватает любви». А потом случилось новое: Наталья застала Олю у кроватки с бутылочкой кипятка, которую та собиралась дать Свете. Оля снова молчала, наблюдая за нашей реакцией. В её глазах я впервые увидел не ребёнка, а что-то пугающее, пустое.

Время шло, Света подрастала, становилась спокойнее. Оля, казалось, привыкла к сестре, но Наталья больше не оставляла их одних. Летом мы планировали поездку на море — первую для Оли. Но с малышкой ехать было рискованно, и Наталья мягко объяснила это дочери. Оля взорвалась. Она не просто плакала — она выла, как зверь, билась в истерике, не слушая доводов. Наталья была в ужасе. Психолог, к нашему удивлению, снова не увидел проблемы, назвав это «адекватной реакцией». Мы переглянулись — пора было искать другого специалиста.

В тот вечер, когда я уехал в командировку, Наталья сама укладывала Олю. Два часа она читала ей, разговаривала, пыталась понять, что творится в её душе. Ей даже показалось, что мы несправедливы к Оле, что она просто ранимая девочка, страдающая от ревности. Но потом Оля спросила: «А если бы Светы не было? Вы бы меня больше любили? Поехали бы со мной на море?» Наталья похолодела: Оле нужен был не психолог, а психиатр.

Уложив дочь, жена легла спать, измотанная. Ночью её разбудил шорох. Она открыла глаза и застыла: Оля, нависнув над Светой, прижимала к её лицу подушку. Наталья вскочила, оттолкнула её. Света едва дышала, губы посинели. Жена хотела закричать, ударить Олю, но её взгляд — полный ненависти — парализовал. А потом Оля заговорила. Она ненавидела Свету. Хотела, чтобы её не было. Потому что она лишняя.

Дальше были новые психологи, психиатры, попытки достучаться. Но Оля упорно твердила: Света должна исчезнуть, иначе она сделает это сама. Мы с Натальей, сломленные, приняли страшное решение. Мы не могли рисковать жизнью дочери. Олю пришлось вернуть.

Теперь я смотрю в окно, как Наталья провожает Олю. Девочка обернулась, посмотрела прямо на меня. Её взгляд, полный холодной ярости, прожёг меня насквозь.И когда дверь детдома закрылась за ней, я вдруг понял, что мы потеряли не только дочь, но и часть самих себя.