Сияние памяти: наследие наших бабушек

У меня, как и у всех, были две бабушки. Совершенно разные, но одинаково любящие. Звали их почти одинаково: Анна Фёдоровна — мамина мать, и Антонина Фёдоровна — папина.

Анна Фёдоровна жила в центре небольшого городка, в просторной квартире с высокими потолками, заставленной книгами и старинной мебелью. Отец в шутку называл её «городской аристократкой» — она держала себя с лёгким высокомерием. Она первой появилась в моей жизни. Антонина же была деревенской, простой. Мама снисходительно говорила: «Три класса церковно-приходской, что с неё взять?» Отец поправлял: «Да не три, а семь!»

Когда мне было семь, Анна Фёдоровна серьёзно заболела. Мама бросила работу и переехала к ней, чтобы ухаживать. Я остался с отцом в нашей малюсенькой квартире, купленной ещё дедом-профессором. Сначала мы радовались — папа курил дома, а я до ночи смотрел мультики. Но быстро наскучило: отец устал готовить, я — есть одни сосиски. В итоге мы перебрались к бабушке. Думали, ненадолго, но застряли насовсем — на одну зарплату не проживёшь, а нашу квартиру сдали.

Пока бабушка болела, я ходил на цыпочках. Её квартира казалась мне лабиринтом: тёмные кладовки, огромные шкафы, плотные шторы, за которыми я играл в прятки часами. Но иногда перегибал палку.
— Уберите этого сорванца! — кричала бабушка. — Совсем ребёнка не воспитываете?
— Так вы и воспитывайте! — огрызался отец.
— И буду! — грозилась она, но тут же ласково гладила меня по голове.

И правда взялась. Меня отдали в первый класс, а бабушка решила учить меня музыке, уверяя, что у меня идеальный слух.
— Хоть перестанет по квартире, как дикарь, носиться, — ворчала она.

Я уныло бренчал гаммы, считая минуты до конца урока. Отец же направил мою энергию в другое русло — отвёл в секцию самбо.
— Калечите ребёнка! — возмущалась бабушка. — У него талант, а вы…
— А вы спросили, хочет он вашу музыку или нет? — парировал отец.

Я не хотел ни музыку, ни самбо. Вообще не понимал, чего хочу.

Когда бабушка поправилась, мама вышла на работу, а я остался «на её попечении». Так и окончил первый класс. Летом начались споры — куда меня пристроить, чтобы дать бабушке отдохнуть. После долгих препирательств отправили в деревню к Антонине Фёдоровне.

Я боялся. Мама пугала её «семилеткой», Анна Фёдоровна — «деревенской грязью», жирной едой, рекой, где я утону, грибами, которыми отравлюсь, и лесом, где меня волки съедят. Но деревня оказалась сказкой. Бескрайние поля, пруды, тёмный лес вдали. Куры, гуси, коровы — всё, что я видел только в книжках. Местные ребята, по просьбе бабушки, взяли меня «в свою банду». Носки, аккуратно упакованные мамой, так и пролежали в чемодане — все бегали босиком, не боясь ни грязи, ни коровьих лепёшек.

Антонина Фёдоровна была полной противоположностью Анне. Тихая, с тёплой улыбкой, она смотрела на меня так, что сердце сжималось. Невысокая, круглолицая, с морщинками и ямочками на щеках, она пахла свежим хлебом и парным молоком. «Ах ты, птенчик мой, такой худенький», — приговаривала она, обнимая меня. Еда была простой, но невероятно вкусной: яичница со шкварками, драники со сметаной, пирожки прямо из печи. Я пил молоко, которое в городе терпеть не мог, и засыпал — счастливый.

Дни в деревне были свободой. Мы с ребятами рыбачили, собирали ягоды, парились в бане, где мужики хлестали меня веником до красноты. По вечерам мы с бабушкой сидели на крыльце, отмахиваясь от комаров. Она пела старинные песни, рассказывала сказки и вспоминала войну. Самое страшное — она потеряла четверых детей от голода и болезней. Я прижимался к ней и шептал, что люблю её и никогда не оставлю.

Лето пролетело как миг. При расставании бабушка плакала, просила прощения. Я клялся вернуться, но на следующий год меня отправили в лагерь. Она писала письма — корявые, с ошибками, полные заботы: «Не похудел ли?» Я пытался отвечать, но слова не шли. Злился на родителей, на Анну Фёдоровну, представляя, как Антонина сидит одна на крыльце, напевая: «Во поле берёзонька стояла…»

И вдруг неожиданная новость: Антонина Фёдоровна едет к нам! Колхоз развалился, её дом пришёл в упадок. Я кричал от радости: «У меня теперь две бабушки!» Все волновались, мама вздыхала: «Как мы уживёмся?» А отец шептал: «Хоть нормально поедим».

Антонина приехала грустная, виноватая, опять просила прощения.
— Хватит нюни распускать! — бодрила её Анна. — Сколько отмерено, столько и проживём.
— Прости, сватья, что в обузу на старости, — всхлипывала Антонина.
— Какая обуза? Места всем хватит, — успокаивала Анна.

Антонину поселили в моей комнате. Я радовался, но скрывал это, чтобы не обидеть Анну. Удивительно, но бабушки подружились. Анна, хоть и была «ехидной», как говорил отец, старалась быть мягче. Они пили чай, размачивая в нём леденцы, спорили, но без злости. Когда Антонина пекла пирожки, Анна ворчала, что это вредно, но потом тайком таскала их к себе. Все знали, но делали вид, что не замечают.

Анна подшучивала над Антониной: «Фёдоровна, отстриги свои космы, не в деревне живешь!»
— Где это видано, чтобы бабы в мои годы волосы стригли? — обижалась та, заплетая тонкую косу.

Иногда они выпивали по рюмочке.
— Сватья, по двадцать грамм? — предлагала Анна.
— Ладно, наливай, — соглашалась Антонина.

После этого они хохотали, рассказывая друг другу анекдоты про старость. Один особенно запомнился:
— Как тебя зовут? Забыла…
— А тебе срочно надо? — и обе покатывались со смеху.

Они вечно искали очки, ключи, записные книжки. «Ф— Фёдоровна, ты не видела, куда я положила свои очки? — спросила Анна, а я снова смеялся, понимая, что счастлив, ведь у меня были две самые лучшие бабушки на свете.