Раны, которые объединяют: история непреклонного духа

Шрамы и дружба: история несломленной души

Мы с Катей сидим на её балконе на 15-м этаже новостройки в подмосковной Балашихе. Катя с отцом и бабушкой перебрались сюда четыре года назад. Её папа — юрист в строительной фирме, которая возводила этот дом. Квартиру выбрали с просторным балконом специально для Кати, чтобы она могла заниматься любимым делом. Отец зарабатывал неплохо. Балкон утеплён: тёплые полы, батареи, стены отделаны шероховатой плиткой, приятной на ощупь. Катя фанатеет от комнатных растений и аквариумных рыбок. В квартире пять аквариумов — в каждой комнате и ещё один здесь, на балконе.

Он угловой, с мягкой подсветкой и заумной системой фильтрации, в которой я ни черта не понимаю, зато Катя может объяснять мне это часами. Внутри — керамический замок с башенками и арками. Рыбки выплывают из окон, будто дворцовые стражи. Четыре ярко-оранжевые рыбки, название которых я вечно забываю, и один сомик, которого Катя зовёт «бронзовым усачом». Он тут главный уборщик.

Катя знает о своих рыбках всё. Она завсегдатай форумов аквариумистов, пишет статьи для профильных сайтов, и там её уважают. С тем же азартом она ухаживает за растениями. После переезда её комната превратилась в настоящие джунгли. На балконе вьётся плющ, висят кашпо с фиалками, стоят горшки с миниатюрными ёлками и бонсай.

Мы сидим в этом зелёном раю, глядя через огромное окно на Москву-реку, крыши домов и парк вдали. Справа внизу гудит трасса, ведущая в Реутов. Катя рассказывает о поездке с отцом за грибами. Они заехали в такую глушь, куда не всякая машина проберётся. Набрали полные корзины, потом три дня с бабушкой жарили и мариновали.

— Жаль, папа теперь почти не бывает дома. Работает даже в выходные. Погода отличная, а скоро дожди пойдут, и никуда не выберемся. Маша, давай попробуем ещё раз сфоткаться? — Катя смотрит на меня умоляюще.

Я вздыхаю. Идём в её комнату — такую же зелёную и уютную, как балкон. Катя садится перед самодельным белым фоном. Я делаю несколько кадров, потом пытаемся обработать их на ноутбуке. Ей нужны фото на документы, но задача кажется невыполнимой.

Снимки не получаются. То ли я криворукий фотограф, то ли дело в другом.

— Кать, хватит загоняться. Внизу фотостудия, сейчас схожу, договорюсь.

Катя нехотя соглашается. Устраивается в кресло на балконе, кутается в плед и отворачивается к окну.

Я беру ключи и мчу вниз. Фотограф — парень лет двадцати пяти, скучает за стойкой. Объясняю, что нужно фото на паспорт, но сниматься будем дома, на 15-м этаже.

— Это будет стоить…

— Неважно. Фото нужны срочно.

Поднимаемся. Парень замирает перед аквариумом, разглядывая рыбок с восторгом. Я нервничаю.

— Понимаете… Постарайтесь не заострять внимание… У девушки лицо сильно пострадало, поэтому она не пришла в студию. Пожалуйста.

— Без проблем. Клиент платит — я снимаю.

Зову Катю. Она выходит, закутанная в плед, будто в кокон, молча садится перед фоном. Фотограф настраивает камеру, поглядывает на неё с любопытством.

— Готово. Уберите плед.

Катя медленно снимает ткань, выпрямляется. Лицо фотографа бледнеет, в глазах мелькает шок.

— Блин… — вырывается у него.

— Снимайте, — глухо говорит Катя.

Он щёлкает затвором, и я провожаю его к двери.

— Сестра?

— Нет, лучшая подруга. Она потрясающая, сильная…

— Верится. Но в следующий раз предупреждай заранее.

— Я предупреждала…

— Ну да, но когда увидел… Сколько она уже такая?

— Двадцать три года.

— Жесть… Бедняжка.

Протягиваю деньги. Он отмахивается:

— Через час приходи, снимки будут.

Возвращаюсь к Кате. Она снова на балконе, в пледе, плечи дрожат — плачет. Обнимаю её, глажу по голове, покачиваю, как маленькую.

— Ничего, Кать. Всё проходит, и это пройдёт. Смотри, листья в парке уже жёлтые. Хочешь, сбегаю за твоими любимыми кленовыми? Или за мороженым? Устроим пир?

— Мороженое в холодильнике, Маш. Ешь… Мне не хочется.

Десять лет назад я шла по знакомому коридору больницы в Москве. Встречные медсёстры, врачи, санитарки улыбались мне, я со всеми здоровалась.

На посту дежурила пожилая медсестра:

— Маша, сколько дома была? Месяца четыре? Опять к нам?

— Ага, Анна Ивановна. Надеюсь, в последний раз.

— Посмотрим, куда тебя пристроить… Первое отделение на ремонте, у нас теснота. Даже в детской палате кровати в ряд поставили.

Я заглянула через стекло в детскую. Десять кроваток вместо шести, все заняты.

— Есть место в 12-й. Пойдёшь?

— Полубокс? Конечно!

Анна Ивановна вздохнула, криво улыбнулась.

— Пошли. Там девочка хорошая, Катя Смирнова. Ваши ровесницы. Только… к ней привыкнуть надо. Она тоже обгорела. Сильно.

— Подумаешь, обгорела. Видали и не такое.

12-я палата — почти люкс. Душ, туалет, маленький холодильник, две функциональные кровати. Можно даже телевизор поставить.

Я вошла. Моя кровать у двери была свободна. У окна сидела фигурка, укутанная в одеяло с головой. Медсестра включила свет, помогла разобрать вещи. Девочка молчала, глядя из-под одеяла. Видны были только глаза.

— Катюша, это Маша. Она добрая, вылезай.

Медсестра потянула одеяло. Я замерла. У Кати не было лица. Ни волос, ни ушей, вместо носа — отверстия, губ почти не видно. Шею держал поролоновый воротник. Щёк не было — сплошные рубцы, как у меня на спине и ногах. Но мои шрамы скрывала одежда. А её…

Её глаза — огромные, тёмно-карие — казались чужими на изуродованном лице.

Я собралась, подошла и сказала:

— Привет, рада познакомиться. Будем дружить?

Голос Кати был глухим, речь невнятной. ПривыОна медленно кивнула, и в её глазах мелькнула искра надежды.