Имя, изменившее судьбу

— Ах ты, горе мое, бедная девочка… — всхлипывала Татьяна, прижимая к груди новорожденную дочь. — Я знаю, какая женская доля тебя ждёт…

Малышка упорно тянулась к материнской груди, временами морщась — слёзы капали ей на щёчки, но голод был сильнее. Татьяна этого не замечала — её терзали воспоминания, страхи и проклятая родовая печать, наложенная на всех женщин семьи.

В палату вошла медсестра в белом халате и строго посмотрела на молодую мать.

— Опять ревёте? Совсем дитё слезами зальёте. Чего убиваетесь? Девочка здорова, молоко так и брызжет, а вы сидите, будто не радость, а горе на руках держите. Хватит ныть — радуйтесь!

Татьяна вздрогнула, будто только сейчас очнулась. Слабо улыбнулась — непонятно, дочке или медсестре — и прошептала:

— Я рада, честно… Просто боюсь, что и она повторит судьбу всех нас. Все женщины в роду рожали в одиночестве. Думала, если мальчик — хоть на нём круг прервётся… Но опять девочка…

— Сама видишь, какая ты мама — заботливая, — смягчилась медсестра. — Только не накаркай ребёнку. Как имя дашь — так и жить будет. Придумала как назовёшь?

Татьяна опустила глаза:

— Бабка с матерью настаивают — Наташа. У нас все — Наташки, Тани, Нюрочки… А я прочла, что имя это может значить «обречённая». Не хочу. Назову её Светкой. Пусть будет Светлана. Может, хоть её жизнь другой окажется…

— Ну вот и славно, — кивнула медсестра. — Свет — он и в имени, и в судьбе.

Светка росла настоящей казачкой. Как и говорила та медсестра — крепкая, бойкая, упрямая. В школе — первая, во дворе — атаман. Правда, бабка Аграфена всё ворчала, что внучка мало похожа на «девицу на выданье» — плечи как у медведя, бёдра узкие, ходит как мужик. Дружила в основном с пацанами, носила джинсы и кроссовки.

— Светка, ну не мужик же ты! — причитала бабка. — Платьев у тебя — как у поповой дочки. А ты всё в трениках щеголяешь. Где же женственность? Где коса до пояса?

— Да отстаньте! — отмахивалась Света. — Главное — кого я выберу, а не кто меня.

— Ох, внученька, не сгори от своей спеси, — вздыхала Татьяна. — Жизнь-то не по твоей указке пляшет.

И вот в выпускном классе Светка влюбилась. В кого бы вы думали? В тихоню Витьку из параллели, который на дискотеках прятался у стены с видом «меня здесь не должно быть». Светка подошла, схватила его за руку и потащила танцевать. Выбора у него не осталось. С тех пор они не расставались.

После школы поступили в один вуз, а на третьем курсе Светка, не дожидаясь намёков, сама сделала предложение.

— Ну сколько можно толокном кормиться? — заявила она Витьке. — Пора и честь знать — женись.

Витька был счастлив. Он привык, что Светка решает, а он кивает. Его родители ликовали, как и Татьянина семья — уж если кто и мог разорвать родовое проклятие, так это их Светланка.

На пятом курсе родился сын. Светка ушла в декрет, а Витьку оставили преподавать. Всё шло как по маслу… пока Света не почуяла неладное.

Муж стал задерживаться, хмуриться, отмалчиваться. Перестал говорить о работе, о диссертации. Всё чаще отнекивался усталостью. Света сразу смекнула, в чём дело. И действовала без раздумий.

Подруга-секретарша деканата шепнула: у Витьки роман с Ленкой Поляковой, серой мышкой, которую в институте дразнили «очковой тушканчихой». Светка не стала церемониться. Встретила Ленку у общаги, влепила пару оплеух на глазах у всей улицы — и та, с вырванным клоком волос, исчезла с горизонта.

С Витькой разговор был коротким: один синяк, потом второй.

— Я… просто хотел помочь… как ты мне когда-то, — лепетал он, сидя на полу.

— Ещё кому-нибудь «поможешь», — процедила Света, — я тебя постригу. Наголо. И не пожалею.

С тех пор Витька ходил по струнке. Больше не искушал судьбу — знал: со Светкой шутки плохи. Её дочка, которой в роддоме пророчили горькую женскую долю, не только разорвала порочный круг, но и построила семью, где сама стала и опорой, и защитой, и… Светом в окошке.