Тепло чужого сердца: история в сельском доме

Давным-давно в одной деревне под Вологдой случилась такая история.

Иван поставил тяжелые ведра с водой на лавку в сенях у бабушки Агафьи и уже собрался уходить, но старушка крепко ухватила его за рукав, молча махнув в сторону избы. Он послушно зашел следом и присел на дубовую скамью у печи, ожидая, что она скажет.

Агафья не проронив ни слова, достала из печи чугунок, взглянула на старые часы с кукушкой, будто напоминая, что обеденный час настал, и налила в глиняную миску густых щей с соленой капустой. Подложила кусок сала, луковицу да ломоть черного хлеба с хрустящей горбушкой. Раздумывая, поставила на стол штоф самогона. Ее сгорбленная спина, укутанная в плед, казалась хрупкой, но в валенках она двигалась бойко, несмотря на духоту в избе.

Иван понизил голос и начал:

— Щи я с радостью съем, а вот пить — простите, баб Агафья. Зарекся я — ни капли. Крест целовал, батюшке перед иконой обещал. После того случая, как напился да Настю свою приревновал, устроил в клубе такой переполох — сам не знаю, как в милицию не угодил. За разбитые скамейки пришлось выложить кругленькую сумму. Мать сказала, у тебя спина болит, вот я и пришел воды принести. Сейчас поем, дров наколю, а там, может, еще какое дело найдется. Матушка, как увидит, что я к телевизору прилип, сразу работу придумывает, будто из воздуха берет.

Иван рассмеялся над своей шуткой, но тут же подавился щами. Агафья, не растерявшись, принялась колотить его по спине своими узловатыми ладонями, будто снопы молотила. Парень, откашлявшись, продолжил уплетать щи с салом, а потом, лукаво подмигнув, спросил:

— Бабуля, а как ты спишь-то? Спина выпрямляется или дугой лежишь?

Агафья посмотрела на него ясными, как небо, глазами, в которых мелькнула улыбка, и махнула рукой, будто отмахиваясь от глупостей.

— А я вот погляжу, ты в молодости красавицей была! — продолжил Иван, кивнув на пожелтевшую фотографию на стене. — Волосы — коса до пояса, брови — будто крылья чайки, а глаза — что звезды на зимнем небе. Моя Настя тоже красавица! Давай я тебе про нее расскажу, а ты пальцы загибай. Только, боюсь, на всех достоинств не хватит: статная, скромная, ласковая, работящая, аккуратная, бережливая, поет — заслушаешься, танцует — глаз не отвести, не жадная, замужем не была, ни рюмки, ни сигареты, по чужим углам не шляется. Ну что, бабуля, пальцы закончились?

Иван заметил, как глаза Агафьи засветились тихим смехом. Грудь ее содрогнулась, но голоса не было — только доброта в теплом взгляде.

— Какие же у тебя глаза, бабуля, ясные, живые, не по годам! — восхитился он. — Настю-то знаешь?

Агафья развела руками и пожала плечами, будто говоря: «Кто вас, молодых, разберет?»

— Конечно, мы не такие, как вы были, — продолжал Иван. — Вас родители с детства учили, слушались вы их без споров. А мы? Чуть что не по-нашему — сразу в спор, как в драку. У нас на все своя правда. Отец мой, прежде чем дело затеять, со мной советуется. А мать и вовсе меня за старшего считает. Братья по городам разъехались, я младший, пока не женился, с ними живу. Но мечтаю свадьбу сыграть, детей нарожать. Настя у меня — ого-го какая! Я ж ветеринар, скажу по-научному: крепкая, здоровьем Бог не обидел. Ну что, пальцев хватило?

Иван плотно поел, от печного тепла его разморило. Хоть спина у Агафьи и болела, в избе было чисто, как в хорошей горнице. Особенно бросалась в глаза высокая кровать с пуховой периной, горами подушек и кружевным подзором. Иван мечтательно протянул:

— Вот бы мне такую кровать на первую брачную ночь! Хотя, может, и не надо — на такой перине сгоришь, как блин на сковороде.

Он засмеялся и продолжил:

— Настя скоро учебу закончит, вернется в деревню, и гулять будем свадьбу. Она на фельдшера учится. Представляешь, как здорово: я скотину лечу, она — людей. Хотя отец порой мать скотиной обзывает. Да что там, иной раз и правда ведем себя хуже скотины. Слыхала, как Васька мотоцикл у Степана стырил да в речке утопил? Ну не скот? А Гришка на сеновале курил, чуть избу не спалил. Тоже хорош!

Но самый подлец — это Колька. Встречался с Таней, обманул ее, она понесла, а он из города невесту привез. Таня чуть с ума не сошла, думали, руки на себя наложит. А вчера идет, улыбается, живот вперед, говорит, мальчик будет, Бог счастье подарил. Я вот думаю: как этот Колька мимо ее дома ходить будет, зная, что там его кровиночка растет? А я Настю никогда не брошу! Гляжу на нее — и так хочется прижать к сердцу, чтобы она во мне растворилась, чтобы стали мы одним целым. Но она девушка строгая, до свадьбы — ни-ни. Эта свадьба — как межа, и тащить ее через нее я не стану. Фельдшер из нее получится первый сорт, твою спину в два счета поставит на место. Уколы ставит — комарик больнее кусает. А я иногда думаю: как колхоз нам дом выделит, буду по тебе, бабуля, скучать. Жить-то не по соседству будем. Но ничего, я всегда приду помочь, поболтать. Что еще у тебя вкусного припасено?

Агафья ловко подцепила ухватом горшок с гречневой кашей да тушенкой. Аромат ударил в нос так, что Иван аж зажмурился. Он схватил ложку и, как мальчишка, принялся стучать по столу. Агафья улыбалась, глаза ее светились от радости, что ее стряпня парню понравилась.

— А ты приляг на перину, пока я ем, — подмигнул Иван. — Или она у тебя для красоты? Ничего, мы с Настей ее как-нибудь помнем.

Он снова поперхнулся, но Агафья не стала бить по спине. Ей захотелось обнять этого бойкого парня, поблагодарить за теплоИван вышел из избы, глянул на розовеющее небо и подумал, что жизнь, как этот рассвет, бывает и суровой, и доброй, главное — не терять в ней свет.