Дочери осудили “эгоистичную” мать, отдавшую всю свою жизнь ради их блага

В глухом посёлке под Тверью, где время будто застыло среди покосивших домиков, все твёрдо знали: мать обязана жить ради детей. Но Ольга Николаевна, мать двух взрослых дочерей, вдруг нарушила этот негласный закон. Получив наследство, она осмелилась зажить для себя — и поднялась буря негодования.

Молодой вышла замуж Ольга, полная радужных грёз. Родила двух дочек — Веру и Надю, но семейное счастье оказалось недолгим. Муж, оказавшийся последним негодяем, сбежал, когда младшей не было и трёх. Осталась она одна с двумя малолетками на руках. Годы лишений, ночей без сна, работы до седьмого пота — всё, лишь бы дети не знали нужды. Но купить жильё так и не удалось.

Ютились они в ветхом доме на отшибе, с огородом, спасавшим от голода. Дочки выросли, вышли замуж, перебрались в Москву. Ольга осталась одна. Здоровье пошатнулось, пришлось уйти с работы раньше времени. Тут и пришла весть: старшая сестра Людмила тяжело больна. Не раздумывая, Ольга переехала к ней — в роскошную квартиру в центре.

Люда, бездетная и независимая, жила в своё удовольствие: туры за границу, театры, наряды. К сестре относилась снисходительно: «Будешь ухаживать — квартира твоя. Не согласишься — найду другую сиделку». Поначалу Ольгу возмущала её холодность, но постепенно она стала понимать сестру. После смерти Людмилы, получив квартиру, Ольга вдруг осознала: а ведь можно жить иначе.

Осталась в городе, среди шумных улиц и сверкающих витрин. Впервые за тридцать лет почувствовала, что дышит полной грудью. Записалась на курсы живопии, начала ходить в кино, завела знакомства. Но счастье матери обернулось гневом дочерей.

Вера, увязшая в ипотеке, ждала, что мать продаст квартиру и поделится деньгами. Надя, ждущая третьего ребёнка, мечтала о своём углу. Они уже всё решили за мать, но та вдруг отказалась.

— Хватит с меня жертв, — твёрдо сказала Ольга. — Хочу пожить для себя.

Дочери взбеленились. Кричали, что она предательница, эгоистка. «Мы всю жизнь были для тебя смыслом!» — рыдала Вера. «А как же мои дети?!» — всхлипывала Надя. Ольга молчала, но сердце ныло. Вспоминала, как отдавала им последнее, как ночами шила на заказ, чтобы купить им сапоги к зиме. А теперь её же называли чёрствой.

Хуже всего было то, что дочки и пальцем не пошевелили, когда тётя болела. Объявились лишь после её смерти — почуяли выгоду.

— Вот уедем — и звонить не станем! — бросила Вера, хлопнув дверью.

Надя и правда перестала звонить. Вычеркнули мать из жизни, окрестив «самолюбивой старухой». Ольга осталась одна, но не жалела. Впервые шла по жизни с лёгкостью: завтракала в кафе, болтала с соседями, смеялась без причины. Глаза, потухшие за годы борьбы, снова загорелись.

Кто виноват? Она отдала дочерям всё, что могла, а в конце выбрала себя. Дочери, привыкшие к её самоотречению, не простили этого права. Кто эгоист — мать, вздохнувшая свободно, или дети, требующие продолжения жертв? Ольга знала ответ, но от этого не было легче. Лишь глухо ныло внутри: когда-нибудь они поймут. Матери тоже нужна жизнь.

(Запись в дневнике)

Сегодня снова гуляла у реки. Купила мороженое, как в юности. Пусть осуждают — я научилась ценить эти маленькие радости. Жаль, что дочки не видят: счастье матери не должно быть преступлением.