Поживёт одна — поймёт, кого потеряла. Ты не волнуйся, мама защитит!

— Пусть поживёт одна — глядишь, и поймёт, кого потеряла. А ты, сынок, не тужи, мать тебя не бросит…

— Ну что, Валентина Петровна, твой Семён-то от жены съехал, да?

— Съехал. И что с того? Теперь по всей деревне языком чесать будешь? — отрезала Валя, поправляя выцветший платок на растрёпанных волосах.

Семён с Лидой прожили вместе три года. Недавно у них родилась кроха — долгожданная внучка, о которой Валентина молилась все эти годы. Но вот беда — Сёма так и остался маменькиным дитятком. Вечный мечтатель, слегка не от мира сего, изнеженный её заботами и вечными оправданиями.

— На фиг мне жена? — бубнил он ещё пару лет назад. — Только нервы мотать. Бабы все такие — дай да положь, обеспечь, угождай.

Валя тогда отмахивалась — лишь бы сынок под боком был. Работать он особо не стремился, но её это устраивало — дома сидит, не шляется. Какая разница, что тридцать на носу? Всё равно кровиночка.

Но однажды, будто ветром надуло, Семён заявил: женюсь. Привёл Лиду — тихую, робкую, с глазами, в которых больше растерянности, чем твёрдости. Валя одобрила — не вертихвостка, не стервоза, рукодельница. Ради такого события даже купила молодым избёнку на краю деревни.

Поначалу всё шло спокойно. Вот только к семейной жизни Семён оказался не готов. Работал где придётся — то сторожем, то грузчиком, а потом и вовсе устроился в морг — «там хоть покойники не пристают».

— Не могу, мам, она меня достала! — ныл он Валентине. — То работа ей не нравится, то денег мало, то крышу новую подавай.

— Ох, Сёмушка, — вздыхала Валя. — Ну и невеста тебе попалась… Не жена, а обуза. Поживи у меня, пусть сама попробует, каково это — без мужа.

С тех пор Семён зачастил: то к Лиде, то обратно к матери. Возвращался вечно недовольный, с кучей претензий. А Лида — та самая тихая Лида — начала огрызаться, плакать, хлопать дверьми. И в один из таких дней Семён, хлопнув калиткой, ушёл «навсегда».

— Доконала она меня! — вещал он, усаживаясь за материнский стол. — Представляешь, заявила, что я не мужик, коли семью не тяну! Пусть теперь сама крутится, и ребёнка пеленает, и кормит. Мне с них больше ничего не надо!

— Верно, сынок, правильно. Воображает, понимаешь ли! Иди, щей поешь, я только сварила — как ты любишь.

Про дочку он вспоминал всё реже. Говорил, ну что там — покормил, погулял, спать уложил. Разве это сложно? А Лида тем временем вернулась к родителям. Валя и ей успела съязвить:

— Чего припёрлась? И дом тебе дали, и мужа — всё мало. Терпи, как наши терпели!

Соседки шептались: мол, у Семёна и дочь подрастает, а он будто и не отец — дома сидит, «Поле чудес» смотрит.

— Валя, ты бы хоть внучку проведала, — как-то сказала ей соседка Агафья. — Лида одна с ребёнком, родители помогают, а вы будто и не родня.

— Набрехала она тебе! — отмахивалась Валентина. — Не смогла с мужем жить — теперь пусть мучается. А внучку… я отсужу. Моя кровь!

— Да ты что? У матери дитя отнимать? Да у твоего Семёна ни кола ни двора, он только на печи лежать горазд!

— Не лай! Он у меня просто… передых берёт. Очухается — и встанет на ноги.

Но годы шли, а Семён всё лежал. Ни работы, ни стремлений. Только брюзжал про «стервозных баб» да ныл, что все вокруг виноваты.

— Сёма, ты бы хоть к Лиде сходил, дочку повидал… — как-то робко предложила Валентина.

— Ты чего, мам? Опять начнётся: «денег нет, ты никчёмный». Надоело. Я живу для себя!

И только тогда до неё дошло. До самого нутра. До костей.

— Хватит, сын, — сказала она однажды. — Мне уже стыдно перед людьми за тебя. Если Лида на алименты подаст — сам разбирайся. Я больше не прикрываю. Ты уже не дитя.

Поздно. Слишком поздно. Она поняла, что вырастила не мужчину, а капризного переростка. Лида, между тем, вышла замуж снова. За смирного, работящего мужика. Девочку тот принял как родную. А Семён?.. Так и остался у матери. Без семьи, без целей, без желания что-то менять.

Материнская любовь — слепа.

И если вовремя не снять пелену с глаз, однажды можно очнуться рядом с чужым, ленивым существом, которое уверено, что весь мир ему что-то должен…