Исчезновение матери в неизвестность

Утро того дня началось непривычно тихо. Обычно Антонина Степановна, моя матушка, будила меня ласковым голосом перед тем, как поставить на стол самовар. Но в тот злополучный день её не оказалось дома. Раскрыв глаза, я сразу понял — она ушла. Навсегда. Шкаф стоял пустой, её потрёпанные валенки не ждали у порога, а постель была аккуратно заправлена. На кухонном столе лежала записка, одинокая, как сама её хозяйка. Я застыл, глядя на неё, и почувствовал, как сердце разрывается от боли.

Стоя у ворот богадельни в глухом селе под Тверью, я сжимал кулаки, пытаясь унять дрожь. Сквозь запотевшее окно видел её — свою мать, постаревшую, сгорбленную, одиноко стоящую у подоконника. Когда-то я выбрал новую жизнь с супругой, отвернувшись от той, что родила меня, ради призрачного счастья. Теперь же грызла совесть — как я мог так поступить с человеком, подарившим мне жизнь?

Батя бросил нас, когда я ещё ходил в коротких штанишках. Ушёл, не оглянувшись, оставив мать одну. Ей едва исполнилось тридцать, она была писаной красавицей, но вместо новой семьи выбрала меня. Ей сватались купцы, сулили безбедную жизнь, но с условием — оставить сына. Она отказывала всем, не раздумывая. Её выбором всегда был я. Антонина работала пекаршей в местной хлебной лавке, брала подряды без отдыха, чтобы оплатить нашу каморку и мою учёбу. Её руки, вечно красные от теста и холода, не знали покоя. Но жаловаться она не умела. Никогда.

Помню, как возвращалась она с ночной смены, ставила чугунок на плиту и доставала ещё тёплую сайку. Бывало, когда задерживали расчёт, она смотрела, как я уплетаю хлеб, и лишь потом доедала крошки. Я был слишком мал, чтобы понять: она боялась, что я останусь голодным. Её любовь не знала границ. Она заменяла мне весь белый свет. «Не выйду я замуж, — говаривала она, — чтобы никто тебя не обидел». И я верил, что с такой матерью мне никто не нужен.

Детство моё было счастливым, хоть и бедным. Мать не спала ночей, недоедала, но всегда улыбалась. Всё изменилось, когда пекарню закрыли, а её руки сковал ревматизм. Каждое движение причиняло ей адскую боль, но работу она найти не могла. Больную старуху никуда не брали. Я тогда заканчивал училище и подрабатывал в лабазе: мыл полы, таскал мешки, стоял за прилавком. Платили грошами да продуктами, но я копил на её снадобья. Знал, как она радуется моим успехам, и старался учиться лучше всех. Окончив училище с отличием, я поступил в Московское коммерческое училище. Мы перебрались в столицу, надеясь на лучшую долю.

В городе дела пошли в гору. Я подрабатывал в трактире и на складе, денег хватало на пропитание и маленькие радости. Нам выделили угол в ночлежке, и я старался скрасить матушкину жизнь: водил её в народные театры, покупал ситцу на платье, показывал столичные красоты. Она улыбалась, но я видел, как боль в её руках не отступает. Всё шло хорошо, пока я не встретил её — девицу, что перевернула всю мою жизнь.

Звали её Марфушей. Познакомились мы на втором курсе. Бойкая, щеголиха, из купеческой семьи, она казалась мне недосягаемой мечтой. Дружки мои зубами скрипели от зависти, что мне удалось подкатить к такой персоне. Наши отношения закружили меня, и вскоре Марфуша предложила жить вместе. Я не был готов, но она поставила ультиматум: либо съезжаемся, либо конец. Я согласился. Жить у неё мы не могли — её родичи меня, сына пекарши, и на порог не пустили бы. Оставался только наш угол в ночлежке.

Я не знакомил Марфушу с матерью. Стыдно было. Моя матушка, измождённая трудами, и мать Марфуши — важная купчиха в дорогих побрякушках. Понимал, что поступаю подло, но ничего поделать с собой не мог. Решился на разговор с матерью, зная, что натворю. Собирался выставить её за дверь.

— Матушка, я девушку повстречал. Жить будем вместе, — начал я, глаза отводя.

— Сыночек, как я рада за тебя! Когда познакомишь? — голос её дрожал от счастья.

— Не сейчас, матушка. А ты где жить-то будешь?

Она замялась. Видел, как тень пробежала по её лицу.

— Я… к тётке Аграфене съезжу. Поживу у неё, — тихо молвила она.

— Да надолго ли? И даром ли? — давил я, хотя знал, что тётка Аграфена, старая дева и скряга, вряд ли её приютит.

— Не кручинься, сынок. Тётке одной скучно, компания ей нужна. А ты копи деньжата, питайся вволю, заботься о своей девице.

Видел я боль в её глазах, но любовь к Марфуше ослепила меня. Я отправил мать в никуда, зная, что нет у неё ни гроша за душой, ни здоровья. Лёг спать, а утром её уже не было. Ушла тихо, оставив записку:

«Ванечка, не тужи обо мне. Не заметила, как ты вырос. Знаю, стыдно тебе за меня, да не виню. Скажи своей девице, что матери у тебя нет — так сподручнее будет. Будь счастлив, родной. Коли что, у тётки Аграфены».

Слёзы жгли глаза. Знал, что бродит она где-то, больная да бездомная, но Марфуша уже вещи перевозила. Обвенчались мы, и я, поддавшись её уговорам, мать на свадьбу не позвал. Всем говорил, что матушка моя в бозе почила. Годы шли, дела заедали, и не искал я её.

Когда родилась наша дочурка, понял я, что значит быть родителем. Раскрыл Марфуше правду о матери. Она взъярилась:

— И что, теперь бросишься её искать? А коли она сюда свои хвори приволокёт? О ребёнке подумай!

— Марфа, она бабушка ей. Должен я знать, жива ли она.

Начал поиски. Тётка Аграфена скончалась вскоре после нашего отъезда, и мать у неё быть не могла. Никто в селе её не видел. В отчаянии пошёл я к нашей речке, где мы с матушкой когда-то скворечник мастерили. В нём нашёл потрёпанное письмо:

«Ванечка, коли читаешь сие, значит, искал меня. Я в богадельОна так и не простила меня, а я до сих пор вижу её согбенную фигуру за мутным окном той проклятой богадельни.