Теперь я посторонняя?

Вот так и начался мой день — с тяжести на душе, будто кто-то на неё присел. Я стояла у дверей дома своего сына, Дмитрия, и не верила своим ушам: мне теперь придётся *просить*, чтобы войти? В руках — потрёпанная сумка с пожитками, внутри — усталость, обида и капелька надежды. Шесть часов в маршрутке, где пахло то ли пирожками, то ли чьими-то носками, и единственное желание — помыться, перехватить чего-нибудь и отправиться на кладбище к маме, Анне Семёновне. Но фраза, которую я выдавила из себя, резанула даже меня: «Дима, пусти хоть на часок. Помоюсь, поем, если твоя Лена не возражает, и пойду свечку поставить. До чего ж я докатилась?»

Дмитрий смотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Люблю, но вот сейчас не кстати». Кивнул: «Мам, да заходи, конечно!» — но я-то знала, что дело не в нём. Лена, хоть и девушка золотая, в последнее время морщилась, будто от сквозняка, когда я заводила разговоры о деревне или вспоминала молодость. Не то чтобы грубила — нет, улыбалась, чай наливала, но глаза бегали: «Когда же она уедет?»

Войдя, я прижала уши, как провинившаяся кошка. Лена на кухне варила борщ, улыбнулась вежливо и протянула: «Чайку?» Я отказалась — неудобно. Попросила ванну. Дмитрий суетливо подсунул полотенце: «Мам, да расслабься ты!» — но взгляд его метнулся на кухню. Ёкнуло в груди. Раньше мы с сыном болтали обо всём, а теперь я тут — гостья, которой вежливо указывают на стул.

После душа и тарелки борща (Лена всё-таки впихнула) я размышляла. Всю жизнь пахала, чтобы Дима учился, не ходил в драных валенках. А он, сопливым, обещал: «Вот вырасту — куплю тебе дачу под Питером!» Я смеялась: «Ты бы хоть носки не терял». Теперь у него и дача, и ипотека, а я стою на пороге, как нищенка.

На кладбище пошла пешком — надо было проветриться. Убрала листья, поставила гвоздички, зажгла свечку. Шептала маме: «Ну что, Анна Семёновна, я теперь лишняя, да?»

Вернулась — Лена вдруг растаяла: «Останьтесь с ночёвкой!» Я отказалась — не хочу быть гирей на ногах. Обняла Дмитрия, в его глазах — та самая мальчишеская грусть. Может, и он чувствует, что между нами вырос невидимый забор?

В маршрутке, трясясь на ухабах, думала: жизнь — как трамвай — уехала, а ты на остановке. Дети взрослеют, и это правильно. Но горько, что «мама» теперь — это гостья с авоськой. Не виню их — пусть живут. Но верю, что когда-нибудь мой Дима снова скажет: «Мам, да иди ты уже спать, чего копаешься на кухне!» Как в старые времена.