Пусть поживёт сама — поймёт, кого лишилась. А ты, сынок, не беспокойся, мама защитит…

«Пусть поживёт одна — авось поймёт, кого потеряла. А ты, сынок, не переживай, мама в обиду не даст…»

— Ну что, Тамара Ивановна, твой Митя от жены-то ушёл, да?

— Ушёл. А тебе-то что? — отрезала Тамара, поправляя платок на поредевших волосах.

Дмитрий с Настей прожили вместе чуть больше трёх лет. Недавно у них родилась доченька — внучка, о которой Тамара грезила годами. Но беда в том, что Митя, как и был, так и остался маменькиным сыночком. Вечно витал в мечтах, слабовольный, избалованный её заботой и бесконечными оправданиями.

— На фиг мне жена? — ворчал он когда-то. — Только нервы мотать. Бабы все одинаковые — сядут на шею и требуй, корми, потакай.

Тамара тогда лишь отмахивалась: главное, чтобы сын был рядом. Работать он не стремился, но ей хватало — дома сидел, под присмотром. Какая разница, что под сорок, всё равно родная кровь.

Но однажды, словно очнувшись, Дмитрий заявил: «Женюсь». Привёл Настю — тихую, скромную, с глазами, в которых больше сомнений, чем уверенности. Тамара выбор одобрила — не ветреная, не ленивая, хозяйственная. Даже купила им домик в деревне под Тверью.

Сначала жили более-менее. Вот только Дмитрий к семейному быту оказался не приспособлен. Работал где придётся — то грузчиком, то сторожем, а потом и вовсе устроился на кладбище: «Там хоть начальства нет».

— Мам, не могу! — ныл он. — То ей зарплата мала, то баню новую подавай, то я, видите ли, мало помогаю.

— Ох, Митенька… — вздыхала Тамара. — Не жена тебе досталась, а наказание. Поживи у меня, пусть поймёт, что потеряла.

С тех пор Дмитрий метался: то к Насте, то назад к матери. Возвращался злой, с жалобами. А та самая тихая Настя вдруг заговорила — кричала, плакала, требовала. В один из таких скандалов Митя, хлопнув дверью, ушёл «навсегда».

— Довела! — бушевал он за материнским столом. — Слышала? Заявила, что я не мужик, раз семью содержать не могу! Пусть теперь сама крутится. Я ей больше ничего не должен!

— Верно, сынок, — поддакивала Тамара. — Нашлась принцесса! Иди, щей поешь, как ты любишь.

Про дочь он вспоминал редко. Говорил: «Ну, покормил, погулял — чего сложного?» А Настя тем временем вернулась к родителям. Тамара и ей в сердцах бросила:

— Чего припёрлась? Дом тебе дали, мужа дали — всё не так! Терпи, как мы терпели!

Соседки шептались: «У Мити дочь растёт, а он — будто и не отец, дома сидит, телевизор тупо пялит».

— Тамара, ты б хоть внучку навестила, — как-то заметила соседка. — Настя одна с ребёнком, родители помогают, а вы будто и не родня.

— Врёт она тебе! — отмахивалась Тамара. — Не смогла с мужем ужиться — теперь пусть мучается. А внучку… я через суд заберу. Моя же кровь!

— Ты в себе? У матери ребёнка отнимать? Да у твоего Мити даже работы нет!

— Не лезь! Он просто… передышку взял. Очухается — и всё наладится.

Но годы шли, а Дмитрий всё лежал на диване. Ни работы, ни стремлений. Только нытьё про «стервозных баб» и жалобы на несправедливую жизнь.

— Митя, сходи хоть к Насте, дочку повидай… — робко предложила Тамара.

— Ты чего, мам? Опять начнёт: «денег нет, ты плохой». Надоело!

И только тогда до неё дошло. До самой глубины.

— Хватит, сын, — сказала она твёрдо. — Мне за тебя стыдно. Если Настя подаст на алименты — разбирайся сам. Я больше не нянька. Ты уже не ребёнок.

Поздно. Слишком поздно. Она поняла: растила не мужчину, а вечного обиженного ребёнка. Настя тем временем вышла замуж за другого — спокойного, работящего. Девочку он принял как родную. А Митя?.. Так и остался при матери. Без семьи, без целей, без желания что-то менять.

Материнская любовь — слепа.

И если вовремя не раскрыть глаза, можно однажды осознать, что рядом — чужой, ленивый взрослый, уверенный, что мир ему всё должен.