Мама выбрала его, а не меня

До сих пор не могу осознать, в какой миг всё покатилось под откос. Как вышло, что женщина, бывшая мне всей вселенной — опорой, советчицей, самым близким человеком — вдруг одним махом перечеркнула нашу общую жизнь ради какого-то мужика. Да ещё такого, который и в подмётки не годится её прежней себе.

Мама родила меня поздно, в 32. Говорила, что я — её «поздний подарок судьбы», что жила ради меня. Отца не знала — в свидетельстве прочерк, да и словом о нём мать не обмолвилась ни разу. Жили мы скромно, но душевно: без излишеств, зато с тёплыми вечерами. Она работала в конторе, а по выходным мы пекли ватрушки, смотрели «Кухню» и болтали до полуночи. Я свято верила — нас ничто не разлучит. Мужиков у неё не было, да и не нужны они были. До шестнадцати — казалось, так будет всегда.

А потом он пришёл. Виктор. Их новый начальник по отделу. Она вернулась как-то с работы с незнакомым блеском в глазах — и я сразу поняла: в её сердце кто-то поселился. Через месяц начались ужины при свечах, шёпот в коридоре, новые туфли. Я искренне радовалась за неё. Но в груди копошился червь сомнения. И не зря.

Однажды она просто объявила: «Переезжаем к Виктору. Он снимает двушку, тебе будет своя комната». Я пыталась возражать — не из-за ревности, а потому, что чуяла неладное. Он вообще не замечал меня, будто я мешок с картошкой в углу. Но мама отмахивалась. «Ты просто не понимаешь, я счастлива», — твердила она. Пришлось смириться.

Сначала жили, как соседи. Он — в своём мире, я — в своей комнате, мама — между нами, как связдающая нить. Потом они расписались. За неделю до моего последнего звонка. И ад начался. Он стал настоящим деспотом — орал, требовал, унижал.

«Две бабы дома, а холодильник пустой?! Ты где шлялась, а? — рычал он. — Намазалась, как шлюха, мужиков ищешь?»

Он запрещал ей выходить без спроса, проверял телефон, устраивал истерики. Она рыдала, а он потом приносил розы. И так по кругу. Я сто раз шептала: «Давай уйдём, я с тобой. Ты не одна». Но она лишь вытирала слёзы: «Ты слишком мала, понимать не можешь. Я его люблю».

Любовь… Настолько сильная, что в итоге он запретил платить за мой универ. Мама сдавала нашу хрущёвку, копила на мой юрфак. Я пахала, но на бюджет не прошла — надеялась на её поддержку.

А Виктор заявил:
«Бабе институт не нужен. На кухне место. Выйдешь за олигарха — вот тогда и учись».

Я взорвалась. Вылила на него всё, что копила. Схватила рюкзак и хлопнула дверью. Мать… даже не побежала вслед. Назвала эгоисткой и велела извиниться перед ним.

Я не извинилась. С тех пор — ни слова. Она растворилась в нём: говорит его фразами, смеётся грубым смехом, даже жесты его переняла. Когда звонит (если звонит) — голос ледяной, будто мы чужие.

Я перестала бороться. Та мама, что пекла оладьи, укрывала меня пледом и гладила по волосам — умерла. Осталась лишь тень, выбравшая мужика вместо родной крови. Её предательство — шрам на сердце. Но я не дам этой боли убить во мне всё живое.

Пусть живёт, как хочет. Но когда останется одна — пусть вспомнит, ради кого отреклась от дочери.

Вывод? Любовь слепа, но мать, предавшая ребёнка, — уже не женщина. Так, пустое место.