Свекровь и наш брак: история разрушения

Этот тяжёлый период длился уже шесть лет, с самой свадьбы. У Аграфены и Дмитрия рос сын, четырёхлетний Ваня, но даже его дед с бабкой не желали признавать. Не брали на руки, не справлялись о здоровье внука. Аграфена ломала голову — за что ей такая немилость? Ни грубости, ни споров, одно почтение. А корень зла крылся в другом — Дмитрий взял в жёны её, а не ту, что матушка его прочила в невестки.

Звали ту девицу Аксиньей. Марфа Степановна то и дело припоминала, какая она разумница да красавица, из купеческого рода. «Вот кому бы быть женой моему сыну!» — вещала она, не стесняясь присутствия Аграфены. Родня поддакивала: «Тебе, Груша, до Аксиньи далеко». Девушка из простой семьи, выросшая в глухом городке под Костромами, чувствовала себя последней ничтожкой. Её скромное происхождение стало для свёкра поводом для вечных уколов.

Дмитрий будто не замечал этих нападок. «Не придавай значения, — отмахивался он, — просто характер у них такой». Но для Аграфены эти слова звучали как измена. Как можно не видеть, когда твою жену походя обижают? В последнее время он всё чаще уходил к родителям один, возвращаясь за полночь. «Дела семейные», — бурчал он, отводя глаза. Аграфена чувствовала, как меж ними вырастает стена, и терпение её таяло с каждым днём.

Родня Дмитрия в их дом не заглядывала, хоть Аграфена не раз звала, стараясь сблизиться. Даже на именины ей ни звонка, ни весточки. На праздники звали одного Дмитрия, подчёркивая: «Чужим тут не место». Аграфена, так и оставшаяся чужой, чувствовала себя изгоем. Сердце её ныло, когда Ваня, её кровиночка, спрашивал: «Почему бабушка не хочет меня любить?» Она лишь прижимала его к груди, смахивая слёзы.

Становилось невмоготу. Аграфена всё чаще думала о разводе. Дмитрий не заступался, не ставил мать на место. Покорно следовал её воле, будто та была царским указом. Аграфена чувствовала себя одинокой в собственном браке, и эта гложущая боль съедала её изнутри. «Если не встанет за нас — жить так больше не смогу», — думала она, глядя на спящего Ваню.

Рождество стало последней каплей. Решила: если Дмитрий снова уйдёт к родителям, оставив их с сыном, она соберёт узелок и уйдёт навсегда. «Не позволю больше попирать мою честь», — твердила она себе, но в глубине души ещё надеялась, что муж выберет их.

Накануне праздника Дмитрий, как всегда, увиливал. «Ещё не знаю, как быть», — буркнул он, глядя в сторону. Аграфена молчала, но решимость её крепла. Уже представляла, как складывает пожитки, как едет с Ваней к тётке в Рязань, где их всегда встречали с душой. Там никто не тыкал пальцем, не называл «незваными».

Вечером, накануне Рождества, Дмитрий вернулся поздно. «Матушка прихворнула, надо завтра навестить», — проговорил он, не глядя на жену. Аграфена почувствовала, будто нож в сердце. «А мы? — тихо спросила она. — Сын твой — тоже не в счёт?» Дмитрий промолчал, и это молчание стало для неё ответом.

Ночью, пока муж храпел, Аграфена сидела у окошка, глядя на мерцающие звёзды. Мысли путались, но одно было ясно: больше так жить нельзя. Утром, пока Дмитрий собирался к родителям, она молча увязывала вещи. «Ты куда?» — спросил он, увидев узел. «Ухожу, — ровно ответила Аграфена, глядя прямо в глаза. — Надоело быть чужой в твоём роду. Коль не можешь защитить нас с Ваней — я сама это сделаю».

Дмитрий остолбенел, лицо побелеОн так и не смог найти слов, когда дверь закрылась за ними, и только тогда понял, что потерял всё.