«Папа, освободи квартиру — твое время прошло». Дочь ответила тремя словами и ушла хлопнув дверью.

Странный сон снился — будто папа, Степан Ильич, сидит в пустой квартире, а стены шепчут: “Отдай, ты своё уже отжил”. Дочь, Алевтина, бросила три слова, хлопнула дверью — и эхо раскатилось, как гром среди ясного неба.

Полгода прошло с тех пор, как Галина Степановна ушла. С ней ушло тепло, а остались только стены да часы, тикающие в такт его одиночеству. На работу ходил по привычке — не ради зарплаты, а чтобы не сойти с ума. Там, среди бумаг и коллег, ещё можно было притворяться человеком. А вечерами бродил по Москве, избегая возвращаться в квартиру, где даже воздух казался чужим.

Дети — Алевтина и Артём — наведывались редко. Сначала раз в месяц, потом раз в полгода. А потом и вовсе забыли. Будто нить, связывавшая их, оборвалась вместе с матерью. Степан Ильич боялся тишины, но ещё страшнее было осознавать, что для собственных детей он — просто досадная обязанность.

Иногда он ловил себя на том, что всматривается в лица прохожих, ища в них хоть каплю родного. Но люди спешили мимо, глаза опущены, и сердце ныло — не от болезни, а от пустоты.

А потом явилась Алевтина. Не с пирогами, не с вопросами о здоровье, а с холодным блеском в глазах. Разговоры всегда крутились вокруг одного — квартиры. В этот раз она даже не притворилась.

— Пап, ну сколько можно? Трёшка в центре — и ты один! Отдай её мне, возьми себе комнату в хрущёвке. Деньги от продажи мне — у нас кредит, детям нужна школа поближе.

Он молчал. Руки дрожали, слова застревали где-то в горле.

— Лёля, это же наш с мамой дом… Я не могу просто так…

Она резко встала, лицо искривилось.

— Ты своё отжил, пап. Хоть раз подумай о нас.

— А ты подумаешь, когда ещё позвонишь? — прошептал он.

Она уже была в дверях. Оглянулась, бросила:

— После твоих похорон.

Дверь захлопнулась, и звук ударил по сердцу, как нож. Он сидел, не в силах пошевелиться. Потом набрал Артёма.

— Тёма, поговори со мной. Алевтина была… опять про квартиру… Я не хочу её продавать.

На том конце вздохнули.

— Пап, ну а что ты хочешь? Квартира большая, ты один. Я бы тоже не отказался — машину новую хочу взять. Не будь жадиной.

— А ты когда приедешь? — спросил он, цепляясь за последнюю соломинку.

— Как продашь — приеду.

Он положил трубку. Оделся. Вышел. Воздух был густой, как сироп, а ноги несли сами — к пруду, к лавочке. Сердце билось медленно, тяжело… а потом остановилось.

Степан Ильич умер один. Среди голубей и осенних листьев, с мобильником в кармане. Никто его не искал. Не звонил. Не любил. Не предали — просто забыли. Он был не отец, не человек… а досадное препятствие перед заветными метрами.

А через два дня дверь снова хлопнула. Пришла Алевтина — с риелтором. Приехал Артём — на новой иномарке. В квартире пахло пылью и забытыми воспоминаниями. А на комоде — старая фотография. Где они все вместе. С мамой. С папой. Смеются.

Но смех, как и любовь, уходит. Если считать его в рублях и квадратах.