Шрамы и дружба: история несгибаемого духа

Мы с Алёной сидим на её балконе на 15-м этаже новостройки в пригороде Екатеринбурга. Алёна с отцом и бабушкой переехали сюда четыре года назад. Её отец — юрист в строительной компании, возводившей этот дом. Квартиру выбрали с просторным балконом специально для Алёны, чтобы она могла заниматься своим любимым делом. Отец мог себе это позволить. Балкон утеплён: тёплые полы, радиаторы, стены отделаны фактурной плиткой, приятной на ощупь. Алёна обожает комнатные растения и аквариумных рыбок. В квартире пять аквариумов — по одному в каждой комнате и тут же, на балконе.

Этот аквариум — угловой, с мягкой подсветкой и замысловатой системой фильтрации, о которой я не имею понятия, а Алёна может рассказывать бесконечно. Внутри — керамический замок с башенками и арками. Рыбки выплывают из его окон, будто стражники подводного царства. Четыре ярко-оранжевые рыбки, названия которых я вечно забываю, и одна необычная — сомик, которого Алёна зовёт золотистым птериком. Он — санитар аквариума, чистильщик.

Алёна знает о своих рыбках всё. Она активна на форумах аквариумистов, пишет статьи для профильных сайтов, её там ценят. С такой же страстью она ухаживает за растениями. После переезда её комнаты превратились в цветущие джунгли. На балконе вьётся плющ, висят кашпо с фиалками, стоят горшки с миниатюрными ёлочками и бонсай.

Мы сидим в этом зелёном уголке, глядя через огромное окно на реку Исеть, крыши домов и парк вдали. Справа внизу шумит трасса, ведущая в Берёзовский и Верхнюю Пышму. Алёна рассказывает о поездке с отцом за грибами. Они забрались в такую глушь, куда пролез только их внедорожник. Набрали полные корзины, потом три дня с бабушкой мариновали и солили.

— Жалко, папа теперь почти не бывает дома. Работает даже в выходные. Погода отличная, а скоро дожди пойдут, и никуда не выбраться. Таня, давай ещё раз попробуем сфотографироваться? — Алёна смотрит на меня умоляюще.

Я вздыхаю. Мы идём в её комнату — такую же зелёную и уютную, как балкон. Алёна садится перед самодельным белым фоном. Я делаю несколько кадров, потом пытаемся их обработать на ноутбуке. Ей нужны фото для документов, но задача кажется невыполнимой.

Снимки не получаются. То ли я плохой фотограф, то ли дело в другом.

— Алёна, хватит переживать. Внизу фотостудия, сейчас схожу, договорюсь.

Алёна неохотно соглашается. Она забирается в кресло на балконе, кутается в плед и отворачивается к окну.

Я беру ключи от квартиры и бегу вниз. Фотограф — молодой парень, скучает за стойкой. Объясняю, что нужно фото на документы, но сниматься будем дома, на 15-м этаже.

— Это будет стоить…

— Нам всё равно, сколько. Фото нужны сегодня, срочно.

Мы поднимаемся. Парень замирает перед аквариумом на балконе, восхищённо разглядывая рыбок. Я нервничаю.

— Понимаете… Постарайтесь не акцентировать… У девушки лицо сильно повреждено, поэтому она не пришла в студию. Пожалуйста.

— Да без проблем. Клиент платит, остальное не моё дело.

Я зову Алёну. Она выходит, закутанная в плед, словно в кокон, молча садится перед фоном. Фотограф настраивает камеру, с любопытством поглядывает на неё.

— Готово. Снимайте плед.

Алёна медленно убирает ткань, выпрямляется. Лицо фотографа бледнеет, в глазах мелькает шок.

— Чёрт… — вырывается у него.

— Снимайте, — глухо говорит Алёна.

Он быстро делает кадры, и я провожаю его к двери.

— Сестра?

— Нет, лучшая подруга. Она невероятная, сильная…

— Верю. Но в следующий раз предупреждайте заранее.

— Я предупреждала…

— Да, но когда увидел… Сколько она такая?

— Двадцать два года.

— Жесть… Бедная девочка.

Я протягиваю деньги. Он отмахивается:

— Через час приходите, снимки будут.

Возвращаюсь к Алёне. Она снова на балконе, в пледе, плечи дрожат — плачет. Я обнимаю её, глажу по голове, покачиваю, как ребёнка.

— Ничего, Алёна. Всё проходит, и это пройдёт. Смотри, листья в парке совсем жёлтые. Хочу сбегать за твоими любимыми дубовыми? Или за мороженым? Устроим пир?

— Мороженое в холодильнике, Тань. Ешь… Мне не хочется.

Десять лет назад я шла по знакомому коридору больницы в Екатеринбурге. Встречные медсёстры, врачи, санитарки улыбались мне, я здоровалась со всеми.

На посту дежурила пожилая медсестра:

— Таня, сколько дома была? Месяца четыре? Опять чиниться?

— Ага, Валентина Ивановна. Надеюсь, в последний раз.

— Посмотрим, куда тебя определить… Первое отделение на ремонте, у нас теснота. Даже в детской палате кровати плотно стоят.

Я заглянула через стекло в детскую. Десять кроваток вместо шести, все заняты.

— Есть место в 12-й. Пойдёшь?

— Полубокс? Конечно!

Валентина Ивановна вздохнула, улыбнулась криво.

— Пошли. Там девочка хорошая, Алёна Соколова. Ваши ровесницы. Только… к ней привыкнуть надо. Она тоже обгорела. Сильно.

— Подумаешь, обгорела. Видали и не такое.

12-я палата — почти люкс. Душ, туалет, маленький холодильник, две функциональные кровати. Можно даже телевизор поставить.

Я вошла. Моя кровать у двери была свободна. У окна сидела фигурка, укутанная в одеяло с головой. Медсестра включила свет, помогла разобрать вещи. Девочка молчала, глядя из-под одеяла. Видны были только глаза.

— Алёнушка, это Таня. Она добрая, вылезай.

Медсестра потянула одеяло. Я замерла. У Алёны не было лица. Ни волос, ни ушей, вместо носа — отверстия, губ почти не видно. Шею поддерживал поролоновый воротник. Щёк не было — сплошные рубцы, как у меня на спине и ногах. Но мои шрамы скрывала одежда. А её…

Её глаза — огромные, тёмно-карие — казались чужими на изуродованном лице.

Я собралась, подошла и сказала:

— Привет,— Привет, рада познакомиться, будем дружить?