Уют чужой души: история из загородного дома

Тепло чужой души: история в деревенском доме

Иван поставил тяжелые ведра с водой на лавку в сенях у бабы Матрёны и уже собрался уходить, но старушка крепко ухватила его за рукав, молча указывая в сторону избы. Он послушно вошел следом и присел на широкую скамью у печи, ожидая, что она скажет.

Матрёна, не проронив ни слова, достала из печи чугунок, бросила взгляд на старые ходики на стене, будто напоминая, что время обедать, и налила в глубокую миску дымящихся щей с капустой. К ним добавила кусок сала, луковицу и ломоть черного хлеба с хрустящей корочкой. Подумав, поставила на стол бутыль домашней настойки. Ее сутулая спина, укутанная в шерстяной платок, казалась хрупкой, но в валенках она двигалась бодро, несмотря на духоту в избе.

Иван, понизив голос, заговорил:

— Щи я, конечно, слопаю с радостью, а вот пить — извини. Поклялся я, баб Матрёна, больше ни капли в рот не брать. Икону целовал, батюшке обещал. После того случая, как напился да Настю приревновал, в клубе такой переполох устроил — сам не знаю, как в милицию не угодил. За разбитые лавки пришлось выложить кругленькую сумму. Мать сказала, у тебя спина болит, вот я и пришел воды принести. Сейчас поем, дров наколю, а там, может, еще какое дело найдется. Мама, как увидит, что я к телевизору прилип, тут же мне занятие придумывает, будто из воздуха хватает.

Иван хохотнул над своей шуткой, но тут же поперхнулся щами. Матрёна, не растерявшись, принялась колотить его по спине своими узловатыми пальцами, будто дрова колет. Парень, откашлявшись, продолжил уплетать щи с салом и луком, а потом, лукаво прищурившись, спросил:

— Бабуль, а как ты спишь-то? Спина выпрямляется или дугой лежишь?

Матрёна посмотрела на него своими ясными, голубыми глазами, в которых мелькнула улыбка, и махнула рукой, будто отмахиваясь от глупостей.

— А я вот гляжу, ты в молодости красавицей была! — продолжал Иван, кивая на пожелтевшую фотографию на стене. — Волосы густые, брови — будто крылья чайки, а глаза — как две звезды в морозную ночь. Моя Настя тоже красавица! Давай я тебе ее достоинства перечислю, а ты пальцы загибай. Только, боюсь, пальцев не хватит: красивая, статная, скромная, добрая, работящая, аккуратная, бережливая, поет, как жаворонок, танцует — загляденье, не жадная, замужем не была, не пьет, не курит, по чужим дворам не шастает. Ну как, бабуль, пальцы кончились?

Иван заметил, как глаза Матрёны засветились смехом. Ее грудь затряслась, но голоса не было — лишь тепло в глазах.

— Какие же у тебя глаза, бабуль, ясные, живые, не по годам! — восхитился он. — Настю-то знаешь?

Матрёна развела руками и пожала плечами, будто говоря: «Кто вас разберет, хорошие вы или нет».

— Конечно, мы не такие, как вы были, — продолжал Иван. — Вы родителей слушались, боялись ослушаться. А мы? Чуть что не по-нашему — рот до ушей и вперед, в самое пекло. У нас на все свое мнение. Отец мой, прежде чем что-то сделать, всегда со мной советуется. А мама вообще меня за старшего считает. Братья по городам разъехались, я младший, пока не женился, с родителями живу. Но хочу свадьбу сыграть, детей кучу нарожать. Настя у меня — ого, какая! Я ж агроном, по-научному скажу: она здоровая, родит столько, сколько захочет. Ну что, пальцев точно не хватило?

Иван плотно поел, от печного жара его разморило. Несмотря на боль в спине, у Матрёны в избе было чисто, как в церкви. Особенно бросалась в глаза огромная кровать с пуховой периной, горами подушек и кружевным подзором. Иван мечтательно протянул:

— Вот бы мне такую кровать на первую брачную ночь! Хотя, может, и не надо — на такой перине сваришься, как картошка в мундире, и про все дела забудешь.

Он засмеялся и продолжил:

— Настя скоро учебу закончит, вернется в деревню, и загуляем свадьбу. Она на медсестру учится. Прикинь, как здорово: я коров лечу, она — людей. Хотя мама иногда отца скотиной обзывает. Да что там, мы все порой не лучше скотины. Слыхала, как Серега трактор у Феди угнал да в овраг загнал? Ну не скотина? А Коля на сеновале курил, чуть хату не спалил. Тоже молодец!

Но самый подлый — это Витька. Встречался с Таней, обманул ее, она забеременела, а он из города невесту привез. Таня чуть с ума не сошла, думали, руки на себя наложит. А вчера идет, улыбается, живот вперед, говорит, мальчик будет, Бог на счастье дал. Я вот думаю: как этот Витька мимо ее дома ходить будет, зная, что там его сын растет? А я Настю никогда не брошу! Смотрю на нее — и хочется так обнять, чтобы она в моих руках растворилась, чтобы мы стали одним целым. Но она девушка строгая, до свадьбы — ни-ни. Эта свадьба, как рубеж, и тащить ее через него я не стану. Медсестра из нее выйдет отменная, твою спину в два счета выправит. Уколы ставит — комар больнее кусает. А я иногда думаю: как колхоз нам дом выделит, буду по тебе, бабуль, скучать. Жить-то не рядом будем. Но ничего, я всегда приду помочь, поболтать. Что еще у тебя вкусного есть?

Матрёна ловко схватила ухват и вытащила из печи горшок с пшенной кашей и мясом. Аромат ударил в нос так, что Иван чуть не чихнул, крутя головой. Он схватил ложку и, как ребенок, принялся стучать по столу. Матрёна улыбалась, ее глаза сияли от радости, что ее стряпня пришлась парню по душе.

— А ты полежи на перине, пока я ем, — подмигнул Иван. — Или она у тебя для красоты? Ничего, мы с Настей ее как-нибудь помнем.

Он снова поперхнулся, но Матрёна не стала бить по спине. Ей хотелось обнять этого бойкого парня, поблагодарить за тепло, за то, что не спешил убежать, а сидел, делился своимиИван встал из-за стола, потянулся и сказал: “Ладно, баб Матрёна, пойду — а то Настя заждалась, да и мать опять работу придумает, пока я тут сижу”.