Шрамы и дружба: история несокрушимой воли

**Шрамы и дружба: история непобеждённой души**

Сегодня мы с Соней сидим на её балконе на 15-м этаже новостройки в подмосковном Красногорске. Она с отцом и бабушкой переехала сюда пять лет назад. Её отец — юрист в строительной компании, которая возводила этот дом. Квартиру выбрали с просторным балконом специально для Сони, чтобы она могла заниматься любимым делом. Отец мог себе это позволить. Балкон утеплён: тёплые полы, батареи, стены отделаны рельефной плиткой, приятной на ощупь. Соня помешана на комнатных растениях и аквариумных рыбках. В квартире пять аквариумов — по одному в каждой комнате и здесь, на балконе.

Этот аквариум — угловой, с мягкой подсветкой и сложной системой фильтрации, в которой я ничего не смыслю, а Соня может рассказывать часами. Внутри — керамический замок с башенками и арками. Рыбки выплывают из его окон, словно стражи подводного королевства. Четыре ярко-оранжевые рыбки, названия которых я вечно забываю, и одна необычная — сом, которого Соня зовёт бронзовым птериком. Он — санитар аквариума, чистильщик.

Соня знает о своих рыбках всё. Она активна на форумах аквариумистов, пишет статьи для тематических сайтов, её там уважают. С такой же страстью она ухаживает за растениями. После переезда её комнаты превратились в цветущие джунгли. На балконе вьётся плющ, висят кашпо с фиалками, стоят горшки с миниатюрными ёлочками и бонсай.

Мы сидим в этом зелёном уголке, глядя через огромное окно на Москву-реку, крыши домов и парк вдалеке. Справа внизу шумит трасса, ведущая в Одинцово и Звенигород. Соня вспоминает поездку с отцом за грибами. Они забрались в такую глушь, куда пробрался только их внедорожник. Набрали полные корзины, потом три дня с бабушкой мариновали опята.

— Жалко, папа теперь почти не бывает дома. Работает даже по выходным. Погода отличная, а скоро дожди пойдут, и никуда не выберемся. Маша, давай попробуем сфоткаться ещё раз? — Соня смотрит на меня умоляюще.

Я вздыхаю. Идём в её комнату — такую же зелёную и уютную, как балкон. Соня садится перед самодельным белым фоном. Я делаю несколько кадров, потом пытаемся их обработать на ноутбуке. Ей нужны фото на документы, но задача кажется невыполнимой.

Снимки не выходят. То ли я плохо снимаю, то ли дело не во мне.

— Сонь, хватит зацикливаться. Внизу фотоателье, схожу, договорюсь.

Соня неохотно соглашается. Она укутывается в плед и отворачивается к окну.

Я беру ключи и бегу вниз. Фотограф — молодой парень, скучает за стойкой. Объясняю, что нужно фото на документы, но снимать будем дома, на 15-м этаже.

— Это выйдет…

— Неважно, сколько. Фото нужны сегодня.

Поднимаемся. Парень замирает перед аквариумом, разглядывая рыбок. Я нервничаю.

— Понимаете… Постарайтесь не акцентировать… У девушки лицо пострадало, поэтому она не пришла в студию. Пожалуйста.

— Без проблем. Клиент платит, остальное не моё дело.

Зову Соню. Она выходит, закутанная в плед, словно в кокон, молча садится перед фоном. Фотограф настраивает камеру, украдкой поглядывает на неё.

— Готово. Снимайте плед.

Соня медленно убирает ткань, выпрямляется. Лицо фотографа бледнеет, в глазах — шок.

— Чёрт… — вырывается у него.

— Снимайте, — глухо говорит Соня.

Он быстро щёлкает затвором, и я провожаю его к двери.

— Сестра?

— Нет, лучшая подруга. Она невероятная, сильная…

— Верю. Но в следующий раз предупреждай заранее.

— Я предупреждала…

— Да, но когда увидел… Сколько она такая?

— Двадцать два года.

— Жесть… Бедняжка.

Протягиваю деньги. Он отмахивается:

— Через час приходи, снимки будут.

Возвращаюсь к Соне. Она снова на балконе, в пледе, плечи дрожат — плачет. Обнимаю её, глажу по голове, будто маленькую.

— Ничего, Сонь. Всё проходит, и это пройдёт. Смотри, листья в парке уже жёлтые. Хочешь сбегаю за твоими любимыми кленовыми? Или за пломбиром? Устроим пир?

— Мороженое в холодильнике, Маш. Ешь… Мне не хочется.

Десять лет назад я шла по знакомому коридору больницы в Москве. Встречные медсёстры, врачи, санитарки улыбались мне, здоровались.

На посту дежурила пожилая медсестра:

— Маша, сколько дома была? Месяца четыре? Опять на операцию?

— Да, Валентина Ивановна. Надеюсь, последний раз.

— Посмотрим, куда тебя определить… Первое отделение на ремонте, у нас тесно. Даже в детской кроватки уплотнили.

Заглянула в детскую. Десять кроваток вместо шести, все заняты.

— Есть место в 12-й. Пойдёшь?

— Полубокс? Конечно!

Валентина Ивановна вздохнула, криво улыбнулась.

— Пошли. Там девочка хорошая, Соня Березова. Ваши ровесницы. Только… к ней привыкнуть надо. Она тоже обгорела. Сильно.

— Подумаешь, обгорела. Видали и не такое.

12-я палата — почти люкс. Душ, туалет, маленький холодильник, две удобные кровати. Можно даже телевизор поставить.

Вошла. Моя кровать у двери была свободна. У окна сидела фигурка, укутанная в одеяло с головой. Медсестра включила свет, помогла разобрать вещи. Девочка молчала, глядя из-под одеяла. Видны были только глаза.

— Сонечка, это Маша. Она добрая, вылезай.

Медсестра потянула одеяло. Я замерла. У Сони не было лица. Ни волос, ни ушей, вместо носа — дырочки, губ почти не видно. Шею поддерживал поролоновый воротник. Щёк не было — сплошные рубцы, как у меня на спине и ногах. Но мои шрамы скрывала одежда. А её…

Её глаза — огромные, тёмно-карие — казались чужими на изуродованном лице.

Я собралась, подошла и сказала:

— Привет, рада познакомиться. Будем дружить?

Голос Сони был глухим, речь невнятной. Привыкнуть к ней было непросто. Но онаМы с Соней сидим в тишине, слушая, как за окном шумят листья, и понимаем, что настоящая дружба не зависит от того, как ты выглядишь.