Не возвращайся назад…

Не возвращайся, внук…

— Ладно, дед, поехал! Как же у вас хорошо, прямо как в детстве! Банька — просто загляденье! Будто заново на свет появился! Может, на следующей неделе ещё загляну!

— Лучше не приезжай, внучок… — бабка вытерла ладони о фартук и тяжело вздохнула.

— Бабуля, ты чего? — Игорь опешил. Он ведь был уверен — для них он всегда родной, любимый. До двенадцати лет с ними жил, мамкой да батей звал.

— Да не к чему это, — резко сказал дед, хмуро глядя из-под мохнатых бровей. — Теперь ясно, отчего жена от тебя ушла. И как ты, скажи на милость, таким вырос…

Он махнул рукой, развернулся и, прихрамывая, побрёл к сараю.

— Де-е-едушка! — Женщина выбежала на крыльцо босая, не обращая внимания на холодный октябрь и моросящий дождик. Берёзовые листья слепо хлестали по лицу, а по небу неслись свинцовые тучи.

— Де-е-едушка, Игорь звонил! Едет! Какая же радость! — счастливо закричала она, прижимая руки к груди.

Старик выпрямился, хрустнул спиной, вытер пот со лба рукавом потрёпанной телогрейки.

— Ты чего босая-то? Простудишься! — сердито нахмурился он. — Иди в дом, сейчас зайду.

— Да я… просто поделиться хотела, не удержалась…

— Иди, говорю!

Старуха всхлипнула и поплелась к избе. А на душе кипело. Игорь — их Игорек, радость их жизни. С пелёнок растили, первые шаги, первое слово — «баба»… А потом дочь объявилась. Забрала. Забрала, как только «на ноги встала». Через двенадцать лет. Словно в долг брала, и срок вышел. Дед тогда злился, дочь гнал, стыдил, но всё напрасно — уехали. Игорь плакал, сначала часто звонил, потом реже… всё реже…

И с тех пор в доме — тишина. Душа опустела. А когда женился — даже не сказал. Узнали от соседей. Больно было. Обидно. И вот — позвонил, едет. В сердце теплилась надежда.

Три дня бабка суетилась, как перед Рождеством. Полы вымыла, пирогов напекла. Не спала — гадала: каким стал, вырос, наверное, красавец…

Под вечер во двор въехал чёрный, лакированный автомобиль. Стекла — как чернила. Мурашки по коже. Из машины вышел Игорь — крепкий, стриженый под ноль, в стильной куртке. Улыбнулся. Поздоровался.

— Дед, бабуля! Есть чего перекусить? С голоду падаю!

— Есть, внучек, конечно. Заходи…

Подарков никто и не ждал — не до того теперь. Но хоть бы по-людски… Хоть что-то…

Наелся досыта, ноги на стол закинул, сигарету закурил и начал рассказывать, как у него «всё классно». Дед скривился, губы задрожали, встал и пошёл к поленнице.

А тот не унимался. Про жену свою рассказывал — дочку чиновника. Как она его «не ценила», всё папеньке жаловалась. Как заставляли работать, а он не для того, мол, женился. Уволили. Квартиры нет. Теперь — шофёр. Машина вот, чёрная вся, с окнами как смоль.

— Денег нужно, — заявил. — У вас же у деда есть. Он пожил, теперь моя очередь.

Дед молча рубил дрова. Руки чесались, да бабка остановила. Увела старика. А сама сидела, слушала этого чужого мужчину, крестилась про себя. Полночь прошла — уснул он, прямо за столом, с пустой рюмкой в руке.

Утром встал — как огурчик. Баню опять затребовал. Наелся. Вывалился на крыльцо и объявил, что пора. Поедет.

— Ну и катись, — пробурчал дед, застёгивая телогрейку.

А бабка смотрела на старика и понимала: за ночь он постарел на десять лет. Сгорбился, плечи опустились.

— Игорек, — сказала она, кутаясь в платок. — Одно тебе скажу напоследок. Мир вокруг тебя не вертится. Ты — пыль. Как ты к людям — так и они к тебе. А душа твоя… она как стёкла в твоей машине. Вроде есть, а сквозь них — тьма кромешная.

Она перекрестила его и пошла за дедом, прижав руку к сердцу. В этой тяжёлой осени вдруг стало ясно — весны для них больше не будет.

И больше не возвращайся…