КАК Я НАЧАЛ НЕНАВИДЕТЬ ЕЁ…

Как я ненавидел её…

Помятый листок лежал в её столе, рядом с заявлением об уходе. Что-то сжалось в груди — будто эта бумага ждала именно меня, будто знала, что я приду.

Я взял его, и в памяти всплыли детские дни. Мы с пацанами в Нижнем Новгороде играли в шпионов, писали молоком невидимые письма, а потом читали их, поднося к пламени свечи. Об этих играх мы когда-то болтали с Таней за чаем, смеясь над пустяками…

Я едва дождался перерыва. Влетел в квартиру как бешеный. Сердце колотилось — не от страха, а от странного предчувствия. Включил газ, поднёс листок к огню, и… буквы проступили. Как в детстве. Только теперь это была горькая правда взрослых.

«Если ты это читаешь, значит, я не ошиблась. Ты вспомнил и догадался. Всё могло быть иначе. Но знай — когда ты унижал меня, ты убил во мне всё, что когда-то чувствовала. Тебе, кажется, даже нравилось надо мной издеваться. Может, тебе больше и не дано.

Кто-то когда-то сломал тебя — и теперь ты ломаешь тех, кто не может дать сдачи. Думаешь, я не смогла бы ответить? Смогла. Но тогда я перестала бы быть собой.

Можно выиграть битву, но проиграть войну. Не ищи меня. Прощай. — Т.»

Я сидел с этим письмом и не мог пошевелиться. Почему? Почему я её так яростно, до безумия, до боли… любил?

Она появилась в офисе внезапно. Вошла — и будто свет хлынул в комнату. Обычный кабинет на четвёртом этаже старого здания в Екатеринбурге вдруг наполнился запахом дождя, солнцем и теплом летнего утра.

Она не была красавицей — нет, не кукла. Но в ней было что-то, что сбивало меня с толку. Я, видавший всяких — статных, дерзких, изящных и простых — вдруг потерял почву под ногами. Всё, что раньше задевало, теперь не работало.

Я привык к вниманию, к женщинам, к играм. Блондинки, шатенки, рыжие — все проходили через мою жизнь легко. Свидания, подарки, короткие истории, и снова свобода. Я выбирал. Я управлял. Я не просил — я брал.

Но Таня…

Мне хотелось прижаться к её коленям, дышать её запахом, трогать её светлые волосы, касаться рук, шеи, слушать её смех, видеть, как она кусает губу, когда волнуется.

Таня работала под моим началом — в прямом и переносном смысле. Она была частью команды. Не первой, не лучшей. Но я знал: если дать ей сложное задание — оно будет выполнено. Чётко, в срок, без суеты.

Я начал получать странное удовольствие, когда кричал на неё. Будто её присутствие давало мне право быть жестоким. Она сжималась, казалась хрупкой — и в эти моменты я чувствовал себя сильным. Если бы она заплакала… если бы сорвалась. Я бы пожалел. Может, изменился бы.

Но она молчала. Без слёз. Без жалоб. Без слабости. И это злило ещё больше. Я пытался привлечь внимание: оставлял конфеты, дарил безделушки. Комплименты с подковыркой. Взгляды, намёки. Она понимала — я это видел. И чувствовал, что и она что-то чувствует.

Иногда казалось — стоит только коснуться её руки, и время остановится. И однажды я решился. Обнял. Тихо. Почти нежно. А она… отстранилась. Смотрела прямо. Без слов.

Это было хуже пощёчины.

Она была мне ровней. Но я не хотел этого признавать. Мне нужно было чувствовать власть. Я не мог позволить себе слабость. Не перед ней.

Я следил за ней. Как она решает вопросы. Как держится в стрессовых ситуациях. Коллеги тоже к ней тянулись. Слишком. Кто-то даже приглашал на ужин. Я видел всё. И внутри кипела злость.

Я устраивал сцены ревности. Нарочно громко говорил по телефону с другими. Смех, намёки, приглашения — всё при ней. А она? Просто уходила в себя. Ни взгляда, ни слова.

Я верил — нет, был уверен — она чувствует то же. Должно же быть что-то. Я это знал. Я был уверен, что она не уйдёт. Что будет терпеть. Что сдастся.

А она ушла. Без криков. Без сцен. Просто исчезла.

В пятницу её не было на работе. Телефон не отвечал. Почта — недоступна. Проект остался незаконченным. Я оказался в дураках. Перед начальством, перед собой.

Она испарилась. Как дым. Как облако. Та самая — близкая и недосягаемая, моя и не моя.

А я думал — так не бывает. Думал, всё можно исправить. Переломить. Заставить.

Я ошибался.

Так тоже бывает.