«Секреты под одеялом: как баба Лена встала, заподозрив деда Колю в измене»

«Встану — чтобы никому не достался!» Как бабка Агафья поднялась с постели, заподозрив деда Мирона в шашнях

Бабка Агафья совсем сникла. Ни говорить, ни вставать, ни даже на свет божий глядеть не могла. Лежала, отвернувшись к стене, словно с жизнью покончила. Муж её, дед Мирон, как всегда вошёл в избу, вскипятил самовар, заварил душистый иван-чай — запах по всей избе разлился, будто в молодые годы. Хотел супругу подбодрить, да услышал нежданное.

— В сундуке моё смертное платье лежит, — прошептала Агафья. — И платок, в котором хоронить будут… Только не перепутай, он в узелке отдельном…

— Что за бред несешь?! — вспылил Мирон. — Как же, не найду я твоё платье! А вот кого встретил у лавки… Марфу! Нарядилась — загляденье! Так и подкатывает: «Не пройдёшься ли, Миронушка?» Что скажешь, а?

И тут произошло чудо. Бабка Агафья скинула одеяло, резко села, а потом — поднялась! Медленно, но уверенно заковыляла к сундуку.

Дед замер с кружкой в руках.

А началось всё ещё раньше, когда Фекла и Дарья, две сельские знахарки, сидели на посиделках поздно вечером. Тишина стояла, лишь сверчок за печкой стрекотал, и бабы решили вспомнить старую сказку про любовь.

— Сколько раз слышу — душа радуется, — улыбнулась Дарья.

— А мне всё бабушка с дедом на ум приходят. Агафья да Мирон — прямо как в сказке. И любовь у них — не придуманная…

Фекла рассказала, как бабка вечно ворчала на деда, а он только посмеивался:

— Всё на меня гневишься, за что? У других мужики пьянствуют, а я перед тобой — как стеклышко!

На что Агафья тут же огрызалась:

— Стеклышком-то ты стал, когда на печи оседлал, а в молодости — ветрогон был знатный!

Когда бабка прихворнула, все решили — конец близок. Обоим за восемьдесят перевалило. Врача вызывали, даже знахарку из соседнего села привезли. Да всё в норме — и давление, и пульс, хоть в космос запускай. А Агафья лежала, в потолок глядела, от еды отказывалась.

— Не лезет, — шептала. — Кончается моя пора…

Дед Мирон крутился вокруг неё, как мотылёк у свечи.

— Чайку с мёдом? — предлагал.

— Не хочу…

— Хоть бульону бы! Сам варил!

Бабка лишь отворачивалась. Но ради него всё же по ложечке начала есть.

Как-то дед шапку нахлобучил и к двери направился. Агафья слабо приподнялась:

— Куда?

— Скоро вернусь, — буркнул он.

И отправился к Ульяне — местной ведунье. Та дала ему корешков, нашептала заговор, как «оживить» старуху.

— Сработает, — сказала, — коли с душой сделаешь.

Вернулся дед, отвар приготовил — аромат на всю избу! И тут бабка опять за своё:

— В сундуке платье лежит… На тот свет…

А дед вдруг как бросит:

— А Марфу встретил! Вся в шелках, как пава! Говорит, весна, соловьи заливаются, гулять зовёт. Да ещё и пригласила себя провести. Ну как?

Марфа была его первой любовью. Трижды замуж выходила, да все мужья в землю сошли, а теперь так и норовила подмигнуть Мирону. Мол, зря, дескать, с Агафьей жизнь связал, могло бы всё иначе сложиться…

Бабка про эти разговоры знала. И хоть дед отпирался, зерно сомнения в душе засело.

А он ещё добавил:

— Да и Аграфену видел! Вся как на подбор — шуба новая, губы алые, взгляд томный. Муж-то у неё — развалина, а сама — хоть сейчас на ярмарку!

Тут бабка одеяло сбросила, с кровати сползла и возьми да пойди к сундуку!

— Платье твоё не забыл, успокойся. Краше всех будешь, — схитрил дед.

— Какое ещё платье? — огрызнулась Агафья. — Выйти не в чем! Шуба молью пропахла, платки — одна рвань!

— Сама ж говорила — ничего не надо, мол, всё равно…

— А теперь надо! — закричала она и давай швырять старьё из сундука.

— Марфа с Аграфеной уж, поди, заждались. Думают, я ноги протяну? Ан нет, встала! Где щи? Есть хочу! И отвар давай сюда, душистый!

С той поры бабка снова за хозяйство взялась, даже ворчать по-прежнему начала. Куда девалась хворь — никто не понял.

Дед новую шубу ей купил, платок узорчатый да сапожки на каблучке. Теперь Агафья по деревне — словно боярыня! А дед рядом ковыляет, глазки хитро прищурив, будто знает, кто кого переиграл.

— Ты погляди на него! — жаловалась бабка дочери, приехавшей через неделю. — Я ещё живая лежала, а он уж по бабам глаз— Да ни за что тебя, старый греховодник, в чужие руки не отдам, — проворчала Агафья, завязывая новый платок покрепче, чтобы на ветру не сдуло.