Блеск олова

Свинцовый свет

Когда Дмитрий вернулся в свой городок, затерянный среди лесов и полей Подмосковья, никто не понимал, зачем он это сделал. Да он и сам толком не знал. Утро выдалось серым, с моросящим дождём, мгновенно впитывающимся в потрескавшийся асфальт. Он поднялся, заварил крепкий чай, сунул в поношенный рюкзак кожаную куртку, пропахшую дымом и дорогой, зажигалку «Zippo» — подарок от Кости — и билет в один конец. Билет он купил наугад, будто чья-то невидимая рука водила его пальцами по экрану.

Город встретил его запахом влажной земли, ржавого металла и потухших огней над обшарпанными пятиэтажками. Всё было почти как двадцать лет назад — только облупившейся штукатурки стало больше, ржавчина съела перила до дыр, а вывески мигали, словно на последнем издыхании. Но главное — изменился он сам. Или, может, вернулся к тому, кем был когда-то. В это верилось с трудом.

Его звали Дмитрий. Когда-то он уезжал отсюда, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали, наскребя в рюкзак пару вещей и выдрал из альбома одну фотографию — где мать обнимает его за плечи, а он, угрюмый пацан, смотрит в сторону, будто уже знал, чем всё закончится. Тогда ему казалось, что он не просто покидает это место — он сбрасывает с себя старую кожу, вырывается из клетки, чтобы найти что-то настоящее.

Теперь свободы не ощущалось.

На вокзале его никто не ждал. Он и не рассчитывал. Поезд остановился, двери открылись с жалобным скрипом, люди ринулись вперёд — к родным, к такси, к своим делам. Дмитрий остался на перроне, сжимая ручку рюкзака, глядя на облезлую скамейку под вывеской «Касса». Всё здесь было до боли знакомым, до тошноты.

Мать перенесла инсульт. Она лежала дома, почти не шевелясь, только глаза скользили по потолку с паутиной трещин. Он звонил пару раз — трубку брал отец. Говорил сухо, без лишних слов. У отца теперь была новая семья, дети, которые, наверное, даже не слышали о Дмитрии.

Сестра пропала в Москве, оставив лишь открытку с видом на Кремль и надписью: «У нас всё норм». Подписи не было. Дмитрий искал её — звонил, писал, но в ответ — тишина. Потом махнул рукой. Устал.

Он снял комнату у тёти Любы — той самой, что когда-то пекла ему пироги с картошкой, мазала зелёнкой разбитые коленки и рассказывала, как её муж проработал всю жизнь на заводе, пока сердце не остановилось. Её дом не изменился: облупившиеся обои, старый плед с катышками, чехол на телевизоре, сшитый из занавески. Тётя Люба, сгорбленная, пропахшая лекарствами и дешёвым одеколоном, посмотрела на него и покачала головой.

— Ну что, Митя, опять к нам? Не сложилось там? — спросила она, наливая чай в чашку с отколотым краем.

Он пожал плечами. — Так вышло. Просто… надо было.

На четвёртый день он отправился к старым гаражам.

Там, в семнадцать, они с Костей копались в дедовской «Волге». Мечтали перебрать двигатель и махнуть на юг, к морю. До моря не доехали. В тот год Костю забрали — пьяная драка, нож, труп. Местные говорили: «не повезло», но Дмитрий знал — повезло, что не его. Он стоял рядом, когда всё случилось, но просто развернулся и ушёл.

Потом — институт, работа, жизнь, будто чужая рубаха, которую носил, потому что другой не было. Жизнь серая, как старый телевизор с размазанным изображением. И вот он снова здесь, среди ржавых запчастей и разбитых машин, будто вернулся к корням, которые давно должны были сгнить.

Костю, говорят, недавно выпустили. Теперь он ковырялся в старых «Жигулях» в полуразвалившейся мастерской на окраине. Вечерами пил, уставившись в запотевшее окно, будто высматривал в темноте призраков прошлого. Дмитрий не знал, что сказать, но пошёл. Надо было.

Мастерская встретила его скрежетом железа, скрипом ворот и запахом машинного масла, въевшимся в стены. Костя сидел на кортах у колеса, крутил гайки, не поднимая головы. Когда поднял — взгляд был долгим, тяжёлым, будто он пытался разглядеть в Дмитрии того пацана, каким знал его раньше.

— Ты откуда, чёрт? С неба свалился?

— Почти. С Москвы.

— Ну и как там, твоя Москва?

— Шумная. Пустая. Чужая.

Костя хмыкнул, поднялся. Он стал шире в плечах, с татуировкой на шее и шрамом через лицо — будто жизнь отметила его, как бракованную деталь.

— Ты тогда смылся.

— Смылся. Не спорю.

Тишина повисла, как гарь. Потом Костя вздохнул:

— Ладно. Пошли, пропустим. Всё равно эту тачку уже не спасти.

Они сидели в сарае, пили чай с дешёвым коньяком из жестяных кружек. За окном сгущались сумерки. Было тихо, почти как тогда. Только раньше казалось, что всё впереди.

— Чего приперся-то? — спросил Костя.

Дмитрий помолчал. Потом ответил:

— Иногда хочется вернуться туда, где всё пошло наперекосяк.

Костя прищурился, будто видел его впервые.

— Тут всё уже схватилось, как бетон. Не раздолбать.

— Знаю.

Утром Дмитрий встал рано. Пошёл к своей старой школе. Двери были закрыты, окна запылены, но в одном из них он увидел своё отражение — усталое, чужое. Он прижал лоб к холодному стеклу и зажмурился.

На обратном пути купил баллончик краски. Тёмно-синий. И на стене гаража, под тусклым фонарём, вывел: «БЫЛО».

Потом достал нож и вырезал в жестяной крыше дыру — неровный полумесяц, будто вырвал кусок неба из памяти. Когда фонарь зажёгся, свет пробился внутрь, заливая сарай холодным, свинцовым сиянием.

Теперь ночью там горел свет. Кривой, рваный, но живой — как осколок прошТеперь, уезжая, он знал, что оставил здесь часть себя — ту самую, которая, возможно, и была единственно настоящей.