Блокада: невестка против визита сына из-за наши запросов

В глухом селе под Архангельском, где зимние метели воют меж покосившихся изб, Матрёна с супругом своим Фёдором тщетно ждали сына. Сердца их ныли от горькой обиды, а в доме стояла тяжёлая тишина.

— Видно, не приедет, — вздохнула Матрёна, перебирая кончики платка. — Уж и не ждём больше.

— Опять сноха не пустила? — хмуро спросил Фёдор, откладывая газету. — С ней же с первого дня мира не было.

— Быть может, — голос её дрогнул. — Да только Мишка нам такого никогда не говорил. Раньше хоть изредка навещал, а ныне… У Катерины всегда причины в запасе. Придётся нанимать мужиков крышу латать. Сын и дня для нас выкроить не может.

Рассказывала Матрёна о своём сорокалетнем Мишке с болью. Пятнадцать лет как уехал он в Питер, оставив родное село. Был мастером на все руки, теперь же в гараже начальником стал. Там и женился на Катерине, квартиру купил.

— Сам всё чинил, — вспоминала старуха. — А Катя лишь пальцем тыкала, как переделать. Поздно женились, ей уж за тридцать было. До того замуж не шла — и понятно почему: нравом крута. Мы с ней с первого взгляда, как кошка с собакой.

— Недаром век в девках сидела, — проворчал Фёдор. — Помню, как ты с ней ладить пробовала. Сплошной ужас. Чем Мишу приворожила?

Катерина с роднёй мужа не общалась. Раз в год лишь разрешала Мише навестить их. В этот раз обещал он в июне приехать, крышу починить. Да вот беда — планы Катькины всё перечеркнули.

— Ребёнка ждёт, — горько молвила Матрёна. — Не пускает мужа одного. Взрослая баба, медсестра — чего боится-то? Уже за месяц до отпуска пилить начала, хоть билеты куплены были.

— Да что ей надо-то? — спросил Фёдор, хотя ответ знал.

— Сначала про страх одиночества твердила, а потом… — голос Матрёны оборвался, глаза застлали слёзы.

— Что потом? Да разве жёнка может мужа на работу водить? У неё ж родители есть, всегда к ней горой! — вспылил Фёдор.

— Родня её настраивает, — пояснила Матрёна. — Говорят, нельзя мужа одного отпускать. Был у них зять, что к родителям ездил, да потом развёлся. Теперь младшая дочь с ними живёт. Вот и Кате внушают, будто Мишка такой же.

— Да всех под одну мерку не приложишь! — ударил кулаком по столу Фёдор. — Мишка-то нам повода не давал. Да и Катя могла бы с ним приехать. В чём дело-то?

— Приехать? — горько усмехнулась Матрёна. — Ни за что бы не поехала. Ты ж знаешь, как она нас люто ненавидит. Пробовала я с ней говорить — всё впустую.

Вспомнила Матрёна, как Фёдор пытался с Катериной по телефону разговор устроить. Кончилось всё скандалом.

— Что сказала? — спросил он, хотя догадывался.

— Мол, мы вечно чего-то хотим, мужа от семьи отрываем, — голос Матрёны дрожал. — Что ей надоело с нами бороться. Муж, дескать, должен о жене да ребёнке думать, а не о родительских прихотях. Если уж отпуск взял, так с семьёй сиди. Да ещё добавила, что наш дом ей даром не нужен!

— Вот так сноха! — Фёдор побагровел. — А Мишка-то что?

— Тебе оправдывался, но мы ж понимаем — не его вина, — вздохнула Матрёна. — Решил, видно, отложить поездку, чтоб её не злить. Боится за ребёнка, за неё.

Не стерпел Фёдор. В гневе позвонил сыну, высказал всё наболевшее.

— Будет! — кричал он в трубку. — Больше не жди меня! Бригаду найму, а ты под бабьим каблуком сиди!

Матрёна молчала, но сердце её рвалось на части. Понимала она мужа, да только слова про то, что «жён много, а родителей не выбрать», ранили, как нож. Мишка был их единственной радостью, а теперь между ними выросла стена, что Катерина возвела. Держала она его на цепочке короткой, а он, страшась её истерик, подчинялся.

Глядела Матрёна на старую крышу, что при каждом дожде текла, и чувствовала, как надежда уходит вместе с водой. Всю жизнь они с Фёдором трудились, чтоб сыну лучшее дать, а теперь чужих людей нанимать приходится. Обида душила, но страшнее всего было сознание, что сын отдаляется всё дальше. Дала Катерина ясно понять: семья её — это она да ребёнок, а родители Мишки — лишняя обуза.

Не знала Матрёна, как вернуть сына. Мечтала, чтобы приехал, обнял, как в детстве, вместе крышу чинили, над старыми историями смеялись. Но вместо этого — холодное молчание да упрёки. Семья, что она с такой любовью строила, трещала по швам, и боялась Матрёна, что этой трещине не зажить.