Как я оказалась в деревне: история свекрови

Знаешь, вот так и вышло, что на старости лет осталась я одна. Не по своей воле, не из-за злого рока — а потому что невестка моя, та самая, которой я сердце и дом открыла, выставила меня за дверь, будто ненужный хлам. Теперь живу в покосившейся избёнке в глухой деревушке под Вологдой. Без воды, с печкой-буржуйкой, которую каждое утро дровами топлю, с сортиром на улице да вёдрами из колодца. Всё, что имела, — теперь её.

Зовут меня Галина Васильевна. Родом я из Иванова. Сыну моему Дмитрию — тридцать два. Женился он пять лет назад. Женился, как мне казалось, словно пеленой затянуло. Привёл в дом эту Светлану — девицу с Кубани, без угла, без профессии, без стыда в глазах. Сын — души в ней не чаял, а я с первого взгляда насторожилась. Но смолчала. Думала, пройдёт.

После свадьбы жили втроём в моей двушке. Я им большую комнату отдала, а сама ютилась в крохотной спаленке, где и развернуться-то негде. Прошло пару месяцев, и Светлана объявляет, что беременна. Срок уже приличный. Но вот загвоздка — Дима с ней познакомился всего за месяц до того, как ребёнок, по её словам, зачат был. Я в уме прикинула. Не сходится.

— Раньше срока родила, — буркнула она.
— Раньше?! Да здоровый, как богатырь, ни намёка на недоношенность!

Промолчала. Сын поверил. А я — нет. Уже тогда чувствовала: чужой это ребёнок. Но как докажешь, если у сына глаза закрыты?

Сначала ещё изображала хозяйку — полы мыла, супы варила. Потом бросила. Я одна дом тащила. А потом началось самое поганое. Светлана заявила, чтобы я свою пенсию им отдавала — «на общие нужды». Без зазрения совести. В лоб так и сказала.

— А ты-то что вносишь, Светлана? — спросила я. — Ни дня в жизни не работала, ни до свадьбы, ни после!

Дмитрий вступился. Требовал отчёта за каждую копейку, которую на себя трачу. Видно, хорошо его обработала. Языком мелет — всё про надбавки, пенсии, пособия. Даже на лекарства без её нравоучений купить не могла.

В итоге терпение лопнуло. Купила себе холодильник, поставила в комнате. Перестала скидываться на еду, за коммуналку платить за всех перестала, разделили. Не обязана я кормить дармоедку с её ребёнком. Не обязана — и всё.

Тут Светлана поняла — просто так меня не сжить. Однажды, когда меня не было дома, перерыла все мои бумаги. Нашла документы на квартиру. А там загвоздка: после развода с отцом Димы я его долю выкупила, но оформила всё на сына. Тогда думала — пусть будет его, всё равно он у меня один…

Светлана обрадовалась. Давай угрожать:

— Вали отсюда! Тут тебе ничего не принадлежит! Пикнешь Диме — разведусь и половину квартиры отсуду. И ты, и он на улице окажетесь!

Что я могла сказать? Понимала — сын меж двух огней. Не хотела его рвать на части. Собрала вещи и уехала в старый родительский дом в деревню. Когда-то купили его с бывшим, да так и не достроили. Теперь живу в этом забытом богом углу, где зимой холод пробирает до костей, а летом только дым из трубы напоминает, что я ещё жива.

Диме сказала, что хочу тишины, покоя, природы. Он и не заподозрил. А Светлана только обрадовалась — одним ртом меньше. Теперь редко его вижу. Приезжал первый год пару раз, а сейчас — ни звонка, ни весточки. И я знаю: она не даст. Не позволит.

Жалею лишь об одном — что квартиру на себя не оформила. Что поверила в сыновью любовь и порядочность невестки. А теперь я одна, без крыши над головой, без семьи, без надежды. Старость, которая должна быть в тепле да уюте, превратилась в борьбу за выживание.

Вот так одна чужая баба, втершаяся в доверие, лишила меня всего. Квартиры. Сына. Достоинства. И теперь каждую ночь молюсь, чтобы Дима прозрел. Чтобы понял, с кем связался. Но боюсь — будет поздно…