Меня забыли внуки и дети: Звонят только по праздникам

Мне всегда казалось, что в старости дети станут моей опорой, как когда-то я была опорой для них. Но жизнь распорядилась иначе, и теперь эта мысль ранит, как ржавый гвоздь в сердце. Раньше, когда внучата были маленькими, дочь звенела в трубку: “Мамочка, мы без тебя никуда!” Теперь же телефон молчит, будто его обернули ватой, а голоса детей слышны только в праздники — сухие, как осенние листья под ногами.

У меня двое — дочь Светлана и сын Артём. С их отцом мы разошлись, когда они ещё за партами сидели. Ушёл он к другой — та ждала ребёнка. Света какое-то время с ним виделась, но Артём, узнав про измену, наотрез отказался. Потом он с новой семьёй упорхнул в Екатеринбург, и ни слуху ни духу. Об алиментах и речи не шло. Остались мы втроём в хрущёвке на окраине Нижнего Новгорода, и тянула я их одна, как лошадь поклажу.

Родные помогали, чем могли, но всё равно — хоть волком вой. Артёму пятнадцать было, Свете — двенадцать, когда развод случился. Пережила их переходный возраст в одиночку, ночами слёзы в подушку впитывая. Выросли, поумнели, в университеты поступили, семьи завели. Света первая замуж выскочила, а через пару лет и Артём женился. Со мной жить не остались — сразу в свободное плавание.

Я ж впрягалась, как могла. Особенно когда внуки появились. Стала им почти матерью: Светиного малыша в сад водила, уроки с ним делала, невестке подмогу давала, когда её мать не могла. Если дети куда-то собирались — внуков ко мне. Ни разу не отказала, даже с температурой под сорок. Понимала — молоды, отдохнуть надо. Сама-то в их возрасте без помощи справлялась…

Звонили часто, привозили детей, я к ним ездила. Так было, пока внуки не выросли и не оттолкнули меня, как ненужную игрушку. Теперь они сами по улицам шляются, в телефонах копаются. Время пронеслось, как поезд мимо платформы, а я осталась на перроне с пустыми руками. Денег помочь нет — пенсия еле на жизнь тянет. Внукам я неинтересна — у них свои дела. Дети звонить перестали.

Сначала ещё заглядывали, но реже, реже… Пришлось самой набирать их номер, будто милостыню прошу. Теперь звонки — только в праздники, и то на бегу. Приезжают раз в год, на чашку чая. Я старею, убираться тяжело, но просить неудобно. Прошлой зимой трубу прорвало. Артёму позвонила — умоляла приехать. Он фыркнул: “Вызови сантехника, мне некогда”. Света тоже отмахнулась: “Зять занят, ищи мастера”.

Выручил сосед, парень лет тридцати, которого я, по несчастью, затопила. Пришёл, воду перекрыл, его жена лужи вытерла. Потом он сам в магазин сгонял, всё купил и починил. Деньги им предлагала — отказались. “Мы рядом, — сказали, — обращайтесь”. А родные дети даже не перезвонили, справилась ли я. После этого звонки им набирать перестала. Не хочу унижаться. На Новый год позвонили — поздравление скороговоркой и трубку. Даже за стол не позвали.

Двое детей, двое внуков — а я одна, как перст. Всю жизнь твердили: дети — смысл существования. А теперь думаю — может, зря? Может, надо было о себе позаботиться? Тогда бы старость не была такой горькой. Я им всё отдала, а в ответ — тишина. И эта тишина звенит в ушах громче любого вальса Штрауса.