На что ты надеялась, отдавая дом, мама?

Сегодня снова разговаривал с матушкой по телефону – сердце сжималось от досады. Сидел у окна, глядел на заледеневшие берёзы во дворе, а в горле стоял ком. «Мать, да как ты решилась? О чём ты размышляла, когда переписывала половину избы на тётку Марфу? Теперь она ещё и в нашу половину просится!» – вырвалось само собой. На том конце провода – тишина, а у меня внутри всё клокотало.

Всё началось давно, когда мать, Пелагея Степановна, решила помочь младшей сестре. Тётка Марфа тогда в беду попала: бросил её муж, кормиться стало нечем, жить негде. Мать – душа нараспашку – без раздумий пустила её в наш дом. Дом старый, двухэтажный, ещё прадедом построенный. Мы внизу жили, а верх пустовал. Казалось, ненадолго – поправит Марфа дела и съедет. Да вот незадача: застряла, будто репей. А потом мать и вовсе полдома на неё оформила: «Родная кровь, как бросить?»

Я тогда ещё пацаном был, в дела семейные не лез, но отец, Терентий Петрович, скрипел зубами. Говорил: «Дом – это корни, их просто так не отдавать». Мать же стояла на своём – доброта, мол, превыше всего. Отец смолчал, но я видел – засело у него в душе. Теперь же, годы спустя, матушкина «доброта» мне боком вышла.

Живу в том самом доме с женой Ариной да с ребятишками. Отец помер, мать в город перебралась, а дом мне достался. Да только полдома – Марфино – словно заноза. Тётка так и не нашла себе угла, ютится наверху, вечно ноет, то денег просит, то помочь. Терпел, ведь родня. Но на днях вовсе обнаглела: требует переехать к нам, мол, у неё «зимой дует». Отказал – осатанела, кричит про «чёрную неблагодарность». Да какие заслуги-то? Всё, что вижу – лень да привычка на шее сидеть.

Дозвонился до матери – только вздохи да «ну, сынок, она же сестра». Не сдержался: «Мать, да ты сама её к этому приучила! Зачем отдала? Теперь она себя хозяйкой во всём доме считает!» Мать забормотала про «благие намерения», но я-то знаю – просто отвечает отговорками.

Не знаю, что делать. С одной стороны – всё-таки тётка, жалко. С другой – устал от её хамства, от чувства, что в своём доме ты чужак. Арина злится – и правильно: я горб гну, чтобы семью кормить, а тут ещё нахлебница. Даже думали дом продать, да душа не позволяет – здесь корни, память об отце, о деде. Мать, конечно, взвоет, хоть сама тут и не живёт.

Иногда думаю: не отдай мать полдома – может, Марфа бы за ум взялась? Или я слишком жёсткий? Но вспомню, как она без стыда нас топчет – и снова злость подкатывает. Не хочу, чтобы дети в этой каше росли. Хочу, чтобы дом был крепостью, а не проходным двором.

Вчера опять с матерью говорил. Она пообещала «поговорить», но толку не будет. Думал, её доброта – благо, а вышло – беда. Люблю семью, но надо как-то стену поставить. Может, с Марфой разговор жёсткий провести. Или смириться. Но одно ясно: больше не позволю чужим решениям рушить мой дом.

*Вывод: Доброта без границы – всё равно что топор без рукояти: и держать неудобно, и рубануть рискуешь.*