Навстречу судьбе

Судьба в старой избе

Деревня Сосновка, затерянная среди вековых сосен под Владимиром, встретила нас морозным утром. Завтра мне предстояло познакомиться с будущей свекровью, и я, Людмила, волновалась не на шутку. Подруги, желая успокоить, только подливали масла в огонь:

— Голову выше, ты не последняя нищенка!

— Не давай свекрови себя затоптать, покажи, кто в доме хозяин!

— Хороших свекровей не бывает, это тебе любой скажет!

— Ты им честь делаешь, а не они тебе!

Ночь прошла в тревоге, и к утру я выглядела так, будто меня переехало телегой. Мы с женихом Николаем встретились на вокзале. Два часа в электричке тянулись, словно вечность. Сошли на станции и пошли через маленький городок, потом через заснеженный лес. Воздух был густой, пах смолой и праздником, снег хрустел под ногами, а над головой перешептывались сосны. Я уже замерзала, когда вдали показались крыши Сосновки.

У калитки нас ждала маленькая старушка в потертом ватнике и полинявшем платке. Если бы не её голос, я бы прошла мимо.

— Людочка, родная, я Матрёна Семёновна, мать Николая. Рада познакомиться! — она сняла варежку и крепко сжала мою руку. Её взгляд, острый, как топор, будто видел меня насквозь. Мы прошли по узкой тропинке меж сугробов и вошли в старую избу из почерневших брёвен. Внутри было тепло — печь пылала жарко.

Я будто попала в другой век. В ста километрах от Владимира — ни водопровода, ни нормального туалета, только дыра в земле. Радио? Не у всех. Сумрак в избе разгоняла лишь тусклая лампочка.

— Мам, давай свет включим, — предложил Николай.

Матрёна Семёновна нахмурилась:

— Не в барских хоромах живём, хватит и так. Или ты боишься мимо рта ложку пронести? — но, взглянув на меня, сжалилась. — Ладно, сынок, сейчас зажгу, голова кругом.

Она повернула лампочку, и слабый свет упал на стол.

— Голодные, поди? Супчик сварила, кушайте на здоровье! — засуетилась она, разливая дымящуюся лапшу.

Мы ели, переглядываясь, а она приговаривала ласковые слова, но её взгляд, будто нож, разрезал меня на части. Я чувствовала себя, как под микроскопом. Когда наши глаза встречались, она тут же начинала хлопотать: то хлеб нарезать, то дрова подкинуть.

— Чайку настою, — говорила она. — Не простой, с малиной. И варенье смородиновое — хворь прогонит, душу согреет. Угощайтесь, гости дорогие!

Мне казалось, я попала в русскую сказку. Вот-вот выйдет режиссёр и скажет: «Стоп, снято!» Тепло, сытная еда и сладкий чай расслабили меня. Хотелось лечь и забыться, но у Матрёны Семёновны были другие планы.

— Ребята, сбегайте в лавку, купите муки килограмма два. Пирогов напечём, вечером гости будут: сёстры Николая, Ольга с Надей, да Анфиса из Владимира с женихом. А я капусту потушу, картошку сварю.

Пока мы одевались, она достала из-под кровати огромный кочан и, шинкуя его, приговаривала:

— Пошёл кочан на стрижку, осталась кочерыжка.

По деревне шли, и все кланялись Николаю, мужики шапки снимали, провожали нас взглядами. Лавка была в соседнем посёлке, путь лежал через лес. Снег сверкал на солнце, но к вечеру свет потускнел — зимний день короток. Вернувшись, Матрёна Семёновна объявила:

— Стряпай, Людочка. Я в огород, снег утопчу, чтоб мыши яблони не грызли. Николая возьму, пусть лопатой поработает.

Я осталась один на один с горой теста. Знала бы, что стряпать придётся, не покупала бы столько! «Глаза боятся, руки делают, — подбадривала свекровь. — Конец — делу венец». Пирожки выходили неровные: один толстый, другой тонкий, один с горой начинки, другой пустой. Намучилась я, пока всё слепила. Потом Николай признался: мать проверяла, смогу ли я быть хозяйкой для её сына.

Гостей набилось — яблоку негде упасть. Все светловолосые, голубоглазые, улыбаются, а я прячусь за Николая, стесняюсь. Стол поставили посередине, меня усадили на кровать с детьми. Кровать скрипучая, колени чуть ли не в потолок упираются, дети скачут — голова кругом. Николай подтащил ящик, накрыл одеялом — сижу, будто на троне, все на меня смотрят. Капусту с луком я не ем, но тут уплетала за обе щеки — уши трещали!

Стемнело. У Матрёны Семёновны узкая кровать у печки, остальные спали в зале. «В тесноте, да не в обиде», — говорила она. Мне, как гостье, досталась кровать. Из резного комода, сделанного покойным отцом Николая, вытащили накрахмаленное бельё. Лечь страшно — будто в музейную витрину. Свекровь стелет постель и приговаривает:

— Изба шатайся, печь качайся, а хозяйке негде прилечь!

Родня устроилась на полу, на груде старых одеял с чердака. Мне вдруг приспичило в туалет. Выбралась из кровати, осторожно ступая, чтоб не наступить на спящих. В сенях — хоть глаз выколи. Вдруг что-то мягкое коснулось ноги. Я вскрикнула, подумав, что крыса. Все вскочили, смеются: «Котёнок, днём шлялся, а ночью домой пришёл».

В туалет пошла с Николаем. Двери нет, только загородка. Он стоит спиной, свечку держит, чтобы я в прорубь не провалилась. Вернулась, рухнула на кровать и заснула как убитая. Свежий воздух, тишина — деревенская благодать…

Жизнь порой проверяет нас, как старая свекровь. Но если не бояться и принимать её такой, какая она есть, — можно найти тепло даже в самой суровой избе.