Слепота длиною в пятнадцать лет: как иллюзии изменили жизнь сестры и привели к расплате

Пятнадцать лет слепоты: как сестра променяла жизнь на мираж, а теперь ждёт спасения

Сестру мою звали Алевтиной. Было ей тридцать семь, и вот уже полтора десятка лет жила она в плену собственных грёз. Когда-то все мы пытались её вытянуть из этой пучины. Отец с матерью умоляли, уговаривали, расставляли сети заботы, лишь бы вырвать её из той пропасти. Теперь же… Отца не стало, мать едва держится, а Алевтина лишь сейчас очнулась и объявила, что хочет развестись. И, разумеется, с надеждой смотрит на нас: мол, помогите, поддержите, не бросьте.

Всё началось ещё в студенчестве. Алевтина влюбилась в своего сокурсника, самовлюблённого «поэта» по имени Глеб. Был он из тех, кто ведет себя как творец, но ни строчки путной за всю жизнь не создал. Бренчал на гитаре в подвальных кабаках, а вечера их «богемного круга» неизменно заканчивались бутылкой. Вся семья пришла в ужас. Родители умоляли её одуматься, советовали не спешить замуж. Я тоже пыталась образумить её, но она не слушала. Любовь, говорила она, важнее всего.

Замуж вышла рано. И с тех пор — будто порча на неё легла. Глеб не работал, жил на её гроши. Считал себя слишком возвышенным для «канцелярской кабалы». А Алевтина тянула всё: и дом, и долги, и его пьяные выходки. Он мог швырнуть в неё тарелку, толкнуть в сердцах, но она оправдывала это его «тонкой душевной организацией».

Когда он уходил в запой, Алевтина бежала к родителям. Сидела у них неделями, клянчила деньги. Мы уже не знали, как до неё достучаться. Отец предлагал переехать к нам, мать слёзно умоляла, глядя, как она прозябает с мужчиной, которому нет дела ни до неё, ни до их хилой дочурки.

Да, у них родилась девочка. Болезненная, слабенькая, требующая ухода. Врачи сразу предупредили: возможны осложнения. Глеб же в тот момент лишь глубже ушёл в бутылку. А Алевтина… осталась. Говорила, что не может бросить его в трудный час. Он, мол, страдает не меньше. Девочка не прожила и года. А мать после этого слегла с сердцем. Приступы начались. Отец ещё держался — пытался спасти хоть Алевтину, хоть кого-то. Но тщетно.

Алевтина осталась с Глебом. Годы прошли, родился у них сын. Говорили, крепкий мальчуган. Я к тому времени с ней уже не общалась. Устала. Надоело быть зрителем чужого падения. Мы с мужем жили своей жизнью, мать изредка рассказывала о внуке.

А год назад умер отец. Врачи не успели — сердце. Мать сдала, приступы вернулись. Я навещала её каждый день, помогала чем могла. И вот звонит мне Алевтина. Говорит, всё — решила разводиться. Глеб снова пьёт, работать не хочет, алименты платить отказывается. А ей надо как-то жить. И, конечно, ждёт помощи от нас.

— Я больше не могу, ребёнок на руках, денег нет. Хочу жить как люди, — выдавила она.

Мать молчала. Только глаза опустила. А я… не сдержалась. Выложила всё: как мы пытались её спасти, как она от всех отмахивалась, жила в придуманном мире, где она жертва, а все вокруг обязаны её выручать.

— Теперь, когда матери помощь нужна, ты вспомнила, что у тебя бедствие? Где ты была, когда надо было слушать? Где ты была, когда отца хоронили? Теперь вдруг прозрела?

Алевтина взвизгнула:

— Если не поможете, не увидите внука!

С этими словами она выскочила в сени, хлопнула дверью. Я бы бросилась за ней, да мать схватилась за сердце. Вызвала скорую, лежала, белая как мел, не могла отдышаться. Только к утру уснула. Больно за мать. Жаль племянника. Но не Алевтину.

Сама выбрала эту дорогу. Сама променяла помощь на миражи. Теперь, когда всё рухнуло, ищет виноватых. А я больше не хочу быть спасателем. Устала.

Если встречу её снова — не знаю, хватит ли у меня терпения…