«Спрятанные документы: материнский брак и дочерний протест без сожалений»

Мать собралась замуж за ровесника моих лет. Спрятала её бумаги — ни капли сожаления.

Мою маму зовут Светлана Петрова, сорок два. Родила меня сразу после школы — в семнадцать с хвостиком. Первая любовь обернулась не белым платьем, а пелёнками, ночными бдениями и борьбой за кусок хлеба. Отец испарился после роддома, а подняли её на ноги лишь бабушка с дедушкой. Благодаря им она выучилась на бухгалтера, а я хоть увидела детство с прогулками и игрушками.

Замуж не стремилась, хоть кавалеры водились. Останавливалась на дружбе: «Вот окончишь институт — тогда и за себя возьмусь», — смеялась она. Жили душа в душу. Она — подружка, а не родитель: вместе красили ногти «персиковым блеском», менялись джинсами, хохотали над моими экспериментами — розовыми волосами, косухой с заклёпками. Даже когда я в пятнадцать притащила домой хорька Федю, лишь вздохнула: «Главное, чтобы в унитаз не нырял».

Мне двадцать. Сессии, подработка в кафе, ночные гулянки. Думала, мать зачахнет от тоски. Ан нет! Вместо грусти — влюблённость. И не в кого-нибудь — в парнишку моложе её на двадцать лет!

Всё началось с невинных рассказов. Работает она в библиотеке. Коллектив — дамы за пятьдесят. И вдруг в её историях зачастило имя «Артёмка». Сначала думала — новый волонтёр. Оказалось — студент-практикант, двадцать два года! Мой ровесник! А мать — солидная женщина — вдруг превратилась в воркующую девицу: печёт ему блины, дарит книги Достоевского «для кругозора», таскает в термосе борщ — мол, «парень в общаге голодает».

Взбесилась. За двадцать лет она мне ни разу суп в ланчбокс не налила! Спросила у её коллег — те ахают: «Светка с ума сошла! Перекрасилась в блонд, юбки выше колен, смеётся, как девчонка!» Глянула — правда: вместо строгих брюк — кожаные легинсы, вместо «подводки» — стрелки с блёстками. Оказывается, Артём ляпнул, что она напоминает ему «молодую Ахмадулину».

А потом грянуло: «Хочу переехать к Артёму. Хватит жить для других». Попыталась вразумить: «Да он же сопляк! Снимает угол у тётки, стипендия — гроши!»

«Он… он видит мою душу», — прошептала она, краснея, как первокурсница. «Мы… планируем свадьбу».

Сердце упало в ботинки.

«Ты вообще в себе?! — орала я. — Этот школяр тебя на квартиру разводит!»

«Он не алчный! — вспыхнула мать. — Ты просто не можешь, что я счастлива!»

Разнесли квартиру вдребезги. Она рыдала, что я эгоистка. Я хлопала дверью, кричала про «старческий маразм».

Хотела позвонить её директору — остановила мысль о сплетнях. Поступила проще: вытащила из шкафа паспорт, СНИЛС, диплом. Без документов — ни росписи, ни прописки.

Зовите чудовищем — согласна. Но лучше пусть назовут меня стервой, чем потом выковыривать её из депрессии, когда этот «поэт» сбежит с её сбережениями. Жду. Слежу. Если через месяц останется — может, правда любит.

А если начнёт торопить с «восстановлением бумаг» — сама лично вынесу ему мозг лопатой.

Любовь слепа? Пусть. Но материнское сердце должно биться под присмотром разума.