«Сын, у тебя будет дом, но не забудь о сестре, которая нуждается в помощи» — прошептала мать.

— Сын, дом будет твой… Только, ради Бога, не оставь свою сестру… Она ведь больна… — прошептала мать, и голос её дрогнул.

— Ванюша, послушай… — едва слышно выдохнула она, и каждое слово далось ей с мукой.

Хворь уже съедала её изнутри. Лежала она в постели, худая, как тень, и Вадиму казалось, что это не та женщина, что когда-то носила его на руках. Раньше она была крепкой, с румянцем во всю щёку, а теперь…

— Сынок, не бросай Людмилу… Она особенная… Но она наша кровь… Обещай… — и тут мать вдруг сжала его пальцы с такой силой, что он даже вздрогнул. Откуда в ней столько мощи?

Вадим скривился. Взгляд его скользнул к сестре, Людмиле, сидевшей в углу их тесной комнатушки в Нижнем Новгороде. Ей давно перевалило за сорок, а она всё качала тряпичную куклу и напевала себе под нос, словно готовилась к ярмарке, а не к смерти матери.

У самого Вадима дела шли в гору: своя мастерская, «Волга» во дворе, добротный дом на берегу Оки. Но Людмиле там места не нашлось. Дети его шарахались от её странных речей, а жена, Галина, и вовсе называла её «блажной». Хотя сестра тихая была, руки не поднимала, никому зла не делала.

— Да ты пойми… у меня семья… а Люда… она ведь… — замялся Вадим, пытаясь высвободить руку из цепкого, хоть и слабого, материнского захвата.

— Сын, отцовский дом твой… А для Людки я трёшку оставила. Все бумаги готовы.

— Да откуда?! — Вадим и Галина переглянулись, глаза округлились. Даже лица их посветлели.

— За старушкой-профессоршей ухаживала… Кормила её, лекарства носила… Добрая была. Не думала, что квартиру мне завещает. Я на Людку её переписала, чтоб крыша над головой была. Но ты… ты приглядывай, молю… Потом детям твоим достанется… Кто знает, сколько она…

Попрощались они с матерью той же ночью.

А Людмила, кажется, и не поняла, что осиротела. Вадим сразу забрал её к себе и затеял ремонт в той самой трёшке.

— На кой Люде такие хоромы? Пусть с нами поживёт, а туда жильцов подыщем, — с жаром объяснил он жене.

Галина сперва не перечила. Людмила не мешалась: целыми днями в куклы играла да вещи в сундуке перебирала, всё улыбалась. Но её чудачества пугали. «Сегодня молчит, а завтра что выкинет?» — шептала Галина мужу.

«Потерпи малость», — уговаривал Вадим. Но через полгода после материной смерти он, с помощью приятеля-нотариуса, переоформил на себя и отцовский дом, и сестрину квартиру. Людмилу уговорил подмахнуть бумаги, не вникая.

С той поры жизнь сестры стала кромешным адом.

Пока Вадим на работе был, Галина над Людмилой издевалась. Оскорбляла, в чулан запирала, даже летом на крыльцо не выпускала. Порой миску с собачьим кормом перед ней ставила, кричала, доводя беднягу до истерики. Как-то Галина Людмилу по щеке ударила. Та от страха даже описалась.

— Ты не только дура, да ещё и слабая моче— Вон из моего дома, позорница! — завопила Галина, швыряя вещи Людмилы в подъезд, а Вадим, спустя годы, умирая в одиночестве, плакал, понимая, что карма нашла его, как нашла бы любого, кто предаёт свою кровь.