Имя, перевернувшее всё

— Родная моя, бедная девочка… — шептала сквозь слёзы Алевтина, прижимая к груди новорождённую дочь. — Я знаю, какая женская доля тебя ждёт…

Малышка жадно тянулась к груди, морщась от солёных капель, но голод побеждал. Алевтина даже не замечала — её мысли тонули в воспоминаниях, страхах и этом проклятом родовом проклятии одиночества.

В палату вошла медсестра в синем халате и строго нахмурилась.

— Опять сопли распустила? Ребёнка своими слезами зальёшь. В чём дело? Дочка здорова, молока хоть залейся, а ты сидишь, будто на поминках. Хватит ныть — радуйся.

Алевтина вздрогнула, будто очнулась. Смущённо улыбнулась — то ли малышке, то ли медсестре — и тихо прошептала:

— Я рада, честно… Просто боюсь, что и её ждёт судьба всех женщин нашего рода. Все рожали без мужей, все — в одиночестве. Думала, если мальчик родится, может, цепь прервётся… Но опять девочка…

— Вижу, мать ты хорошая, — смягчилась медсестра. — Только не вешай на ребёнка свои страхи. Как яхту назовёшь — так она и поплывёт. Имя уже придумала?

Алевтина опустила глаза:

— Бабка с матерью настаивают — Дуня. У нас все — Дуньки, Авдотьи, Евдокеи… А я прочла, что имя это означает “гневная”. Не хочу. Назову её Надей. Пусть будет Надюша. Пусть хоть у неё жизнь сложится иначе…

— Вот и молодец, — кивнула медсестра. — Надежда — она и в имени, и в сердце.

Надюша росла богатыркой. Как и говорила та медсестра — крепкая, упрямая, бесстрашная. В школе — первая, во дворе — заводила. Правда, бабкины мечты о “невесте с косами” таяли при виде её широких плеч, узких бёдер и походки, словно у бойца. Дружила с пацанами, носила треники и кроссовки.

— Надь, ну не мужик же ты! — вздыхала бабка Фёкла. — Платьев в шкафу — как в магазине. А ты всё в рваных штанах ходишь. Где стать, где скромность?

— Да отстаньте! — отмахивалась Надя. — Важно, кого я выберу, а не кто меня.

— Не обожгись, доченька, своей уверенностью, — бормотала Алевтина, — жизнь не всегда по нашим правилам играет.

И вот, в выпускном классе, Надя влюбилась. В кого бы вы думали? В тихого, бледного очкарика Васю из соседнего класса. На школьных танцах он жался к стенке, будто надеясь стать невидимым. Надя подошла, схватила за руку и потащила в пляс. Васе оставалось только покоряться. С той поры они не расставались.

После школы поступили в один институт, а на третьем курсе Надя, не дожидаясь намёков, сама сделала предложение.

— Ну сколько можно тянуть? — сказала она Васе. — Пора и честь знать — женись на мне.

Вася был счастлив. Он привык, что Надя решает, а он кивает. Его родня ликовала, как и Алевтина — если кто и мог разорвать родовое проклятие, так это её Надюха.

На пятом курсе родился сын. Надя ушла в декрет, а Васе предложили остаться в институте преподавать. Всё шло как по маслу… пока Надя не почуяла неладное.

Муж стал задерживаться, хмуриться, отмалчиваться. Перестал рассказывать о студентах, о работе. Всё чаще твердил про усталость. Надя всё поняла. И решила действовать.

Подруга-деканатская секретарша шепнула: у Васи роман с Катькой Морозовой, серой мышкой, которую в институте звали “молью в очках”. Надя не раздумывала. Встретила Катьку у общаги, дала пару затрещин на глазах у всех — и та, с растрёпанными волосами, исчезла из виду.

С Васей разговор был коротким — сначала синяк под глазом, потом второй.

— Я… просто хотел помочь… как ты мне когда-то, — лепетал он, сидя на полу.

— Поможешь ещё кому — я тебе кое-что отрежу, — сквозь зубы процедила Надя. — И не пожалею.

С тех пор Вася ходил по струнке. Больше не рисковал — знал: с Надькой шутки плохи. Её бедная дочка, которой пророчили печальную женскую долю, не только разорвала цепь одиночества, но и построила семью, где сама стала центром — опорой, защитой и… Надеждой.