Как я попала сюда

Палата пропиталась запахом дешёвых медикаментов, тушёной капусты и старости — такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. На краешке койки сидела Лидия Степановна, нервно перебирая вылинявшие края халата — того самого, в котором когда-то пила утренний чай на своей кухне. Дома. Когда дом ещё был её…

Рядом, на соседней кровати, неподвижно, как изваяние, сидела женщина лет на двадцать старше. Её мутный взгляд упирался в стену, будто там было окно в прошлое.

Внезапно она поднялась, ухватилась за спинку табурета и пододвинулась к Лидии.

— Лидочка, расскажи… как ты здесь оказалась? — выдохнула старушка, с трудом опускаясь рядом. В её потускневших глазах читалась детская растерянность — будто перед сидевшей вовсе не старуха, а девочка, забытая миром.

Лидия хотела отмахнуться. Сказать, что бесполезно, что не поймёт. Но вместо этого заговорила. Впервые за долгое время кто-то искренне хотел её слушать.

— Всё началось с тишины… — голос её дрогнул. — Сначала Гриша стал звонить всё реже. То совещание, то внука на футбол везти, то просто некогда. Марина, его жена, никогда со мной не дружила. А Серёжа, внук… подросток, ему не до старухи. Понимаю.

Соседка слушала, чуть склонившись, кивала. Она жила здесь уже три года — и в каждом рассказе узнавала себя.

— Потом перестали заезжать. День рождения прошёл — как будто и не было. Потом День Победы. Потом Рождество. А я… всё ждала. Пирог испекла, с вишней, как Гриша любил. Накрыла стол. Фотографию поставила — там, на Чёрном море, он маленький, в панамке. Я — молодая, смеюсь… Смотрю и думаю: приедут. Ну обязаны же. Обещали.

Лидия сдавленно вздохнула. В уголках глаз заблестели слёзы. Соседка осторожно коснулась её руки.

— Приехали. Поздно вечером. Стоят в прихожей, Гриша в пол смотрит. «Мама, — говорит, — мы тут подумали…». А дальше — как в тумане. Только его слова врезались, как нож: «Серёже нужна своя комната. А тебе… здесь будет лучше. Лекарства, уход…»

— И что ты ответила? — шёпотом переспросила старушка.

— А что я могла? — горько усмехнулась Лидия. — Растерялась. Только шептала: «Я же… я…». А они уже всё решили. Грузчики. Коробки. Мой буфет — с цветочной резьбой — уносят. Я за ними тянусь, а Серёжа в телефоне уткнулся. Даже не взглянул. Ни «пока», ни «спасибо». Будто меня и не было.

— А сейчас? Хотя бы звонят?

— Вчера Гриша позвонил, — Лидия криво улыбнулась. — Спросил: «Как самочувствие?» А я ему: «Помнишь, как в детстве во время грозы ко мне под одеяло забирался? Дрожал, как зайчик…». А он: «Не помню». Вот так. Не помнит. Или не хочет.

Соседка сжала её руку. Тёплую, узловатую, всю в прожилках. Молчала.

— А самое… смешное знаешь что? — Лидия прошептала. — Квартиру мою, говорит, сдают теперь. Деньги — на репетиторов Серёже. А пока там, видишь ли, «не должно пустовать». Теперь в гостиной, как мне сказали, йогой занимаются. «Кундалини», что ли… Представляешь? Вместо моего старого дивана — коврики, на которых чужие тётки позы вытягивают…

Из коридора донёсся скрип тележки с ужином. За окном медленно гасли кроваво-красные закатные блики. Тишина стояла гнетущая.

— Но я помню всё, — сдавленно прошептала Лидия Степановна. — Всё. Как первый зубик у Гриши выпал, как ночами качала, когда колики мучили. Как он первую тройку по математике получил — ревёОни сидели, держась за руки, а за окном медленно гас последний луч солнца, словно вместе с ним уходило тепло тех воспоминаний, которые теперь остались только в её сердце.