Когда «прости» не ждут: старик просит прощения у оставленной дочери

Старик неловко плюхнулся на холодную лавочку в скверике у полузаброшенного ДК. В дрожащих руках мялись потрёпанные перчатки, а взгляд беспокойно скользил по лицам прохожих. Тут мимо прошла невысокая пожилая женщина с аккуратной седой гулькой и сумкой-“бананом”. Старик поднялся и тихо окликнул:

— Матрёна… Матрёна Семёновна… Постойте.

Женщина остановилась, прищурилась и, разглядев в морщинистом лице черты когда-то бравого кавалера, сжала губы:

— Вот уж не думала, что ещё увижу тебя, Горемыкин.

— Я… хотел объясниться. Попросить прощения. Ну, ты понимаешь…

— Объясниться? — голос Матрёны Семёновны дрогнул. — После сорока лет? Думаешь, у меня память дырявая? Что я всё забыла?

— Просто хочу, чтобы… чтобы она знала. Даже если не простит. Я всё понимаю. Но перед тем как откинуться… хотелось бы взглянуть на дочь. Чтобы знала, что у неё был отец.

Матрёна Семёновна на мгновение задумалась, потом, стиснув кулаки, прошипела:

— Я ей ни разу не говорила, кто её отец. Для неё ты — пустое место. Но если придёт… реакция может быть любой.

— Я буду здесь завтра. Если решит… подожду.

В далёкие времена Пётр Горемыкин был заводилой среди парней из рабочего посёлка под Тамбовом. Высокий, с озорными глазами, он ухаживал за Матрёной лихо: караулил у проходной, таскал полевые цветы, ревновал ко всем подряд. Она долго держалась, но в конце концов сдалась.

А потом всё рухнуло в один миг. Пётр исчез. А через пару месяцев Матрёна узнала — женился. На дочери местного кабатчика. С квартирой, деньгами, перспективами. Удобно. А она осталась одна. И вскоре поняла, что ждёт ребёнка.

Она не роптала, не жаловалась. Родила дочь — Глашу — и зажила своей жизнью. Отец не объявлялся. Не интересовался. А она несла своё материнство с гордо поднятой головой.

У Петра жизнь не задалась. Жена оказалась бесплодной, болела, в доме стояла гробовая тишина. Он шатался по улицам, высматривая в детских лицах знакомые черты. Пока кто-то из старых дружков не проболтался: Глаша — его.

Но годы шли. Глаша выросла, вышла замуж, родила сына. На свадьбу отца, разумеется, не позвали. Он злился, искал оправдания, но в итоге оставался наедине с совестью.

На следующий день Матрёна Семёновна пришла. Не одна. Рядом шла женщина лет тридцати, с гордой осанкой и твёрдым взглядом. Это была Глаша.

Пётр вскочил, будто сбросил десяток лет. Глаза блестели. Он неуверенно подошёл:

— Глашенька… Я… твой отец. Виноват. Не заслуживаю даже разговаривать с тобой, но… спасибо, что пришла.

Глаша молча смотрела на него. В глазах не было ненависти — лишь усталое равнодушие. Они пошли к ней домой.

Квартира была уютная, с запахом свежей выпечки. Пётр сидел на краешке стула, пил чай и нес околесицу, лишь бы скрыть неловкость. А Глаша смотрела на него, как на случайного прохожего.

— Если вам что-то нужно — лекарства, продукты… — вдруг сказала она, — скажите.

— Нет… спасибо, — он потупился. — Я ж за всю жизнь… даже копейки не дал.

В комнату вбежал мальчуган — внук. Глаша представила:

— Это твой внук. Дедушка Пётр.

Малыш что-то пробубнил и убежал. Они остались вдвоём.

— Я… хочу оставить вам дом. В деревне под Моршанском. Небогатый, но крепкий.

— Спасибо, но нам и тут хорошо, — спокойно ответила Глаша. — Не обижайтесь, но он нам не нужен.

Пётр понял. Поднялся, поблагодарил за чай, попросил фото внука. И ушёл. Муж Глаши предложил подбросить его до деревни. Всю дорогу Пётр молча сжимал в руках фотографию. И плакал.

Когда он вернулся в свою покосившуюся избушку, разжал ладонь и увидел на обороте снимка:

«Папе. От Глаши».

И тогда он понял, что прощение, возможно, уже началось. Вот только времени, чтобы почувствовать его, почти не осталось…