Судьбоносная встреча

Судьба в глубинке

Посёлок Сосновка, затерянный среди могучих елей под Калугой, встречал нас морозным рассветом. Завтра предстояло знакомство с будущей свекровью, и я, Татьяна, не могла уснуть. Подружки, сами замужние, только подлили масла в огонь:

— Держись гордо, ты не дворняжка!
— Не давай свекрови сесть на шею — сразу покажи зубы!
— Добрых свекровей не бывает, запомни!
— Это ты им честь делаешь, а не они тебе!

Ночь прошла в тревоге, к утру лицо было серое, будто после тяжёлой болезни. Мы с Дмитрием, моим женихом, встретились у перрона. Два часа в душной электричке тянулись как вечность. Вышли на станции и пошли через заснеженный городок, а потом — через бор. Морозный воздух пах смолой и праздником, снег скрипел под ногами, а ели шелестели высоко над головой. Я уже коченела, когда вдали показались крыши Сосновки.

У ворот нас ждала маленькая старушка в потёртом ватнике и выцветшем платке. Если б не её голос, я бы и не заметила.

— Танюша, родная, я Агафья Семёновна, Диму мать. Ну, знакомься! — она стянула рваную варежку и крепко сжала мою ладонь. Её взгляд, острый, как шило, словно пронизывал насквозь. По узкой тропинке между сугробов мы вошли в старую избу из почерневших брёвен. Внутри было жарко — печка пылала, как кузнечный горн.

Будто провалилась в прошлый век. В сотне километров от Калуги — ни водопровода, ни нормального туалета, только скворечник во дворе. Радио? Не в каждой избе. Мрак в доме едва разгоняла тусклая лампочка.

— Мам, давай свет зажжём, — предложил Дмитрий.

Агафья Семёновна нахмурилась:

— Не в театре живём, чтобы электричество жечь. Или ты, Танька, суп мимо рта нести собралась? — но, заметив моё смущение, сдалась. — Ладно, сынок, зажги, раз уж так.

Она повернула лампу над столом, и жёлтый свет разлился по кухне.

— Голодные, небось? Щи наварила, милости просим! — засуетилась она, разливая по мискам дымящуюся похлёбку.

Мы ели, переглядываясь, а она приговаривала ласковые слова, но её взгляд резал, как нож. Я чувствовала себя под микроскопом. Когда наши глаза встречались, она тут же начинала суетиться: то хлеба нарежет, то дров подбросит.

— Самоварчик поставлю, — щебетала она. — Чай у нас не простой, с мёдом. Да варенье малиновое — от хвори, для души. Угощайтесь, гости дорогие!

Казалось, попала в старинную сказку. Вот-вот крикнут: «Камера, стоп!» Тепло, сытная еда и сладкий чай расслабили меня. Хотелось рухнуть на подушку, но Агафья Семёновна распорядилась иначе.

— Ребят, сбегайте в лабаз, возьмите муки пару кило. Пирогов напечём, вечером родня подтянется: сестры Димы, Натаха с Ольгой, да Матрёна из Калуги с женихом. А я картошку пожарю, кашу заварю.

Пока мы одевались, она выволокла из-под лавки огромный кочан и, шкрябая его ножом, приговаривала:

— Кочан на стрижку пошёл, в кочерыжку оброс.

По посёлку шли — все кланялись Дмитрию, мужики шапки снимали, провожали нас глазами. Лавка была в соседней деревне, дорога шла лесом. Снег сверкал на солнце, но к вечеру потускнел — зимний день короток. Вернувшись, Агафья Семёновна объявила:

— Стряпай, Танюша. Я во двор, снег утопчу, чтоб мыши яблони не глодали. Димку беру, пусть поработает.

Я осталась перед грудой теста. Если б знала, что печь придётся — не взяла бы столько! «Глаза боятся, руки делают, — подзадоривала свекровь. — Начало трудно, конец — сладко». Пирожки выходили уродливые: один толстый, другой плоский, один с начинкой по горло, другой пустой. Намучилась я, пока лепила. Позже Дмитрий признался: мать проверяла, гожусь ли я в жёны.

Гостей набилось — яблоку негде упасть. Все русые, глаза голубые, улыбаются, а я за Димку прячусь, вся в краску ударилась. Стол выдвинули на середину, меня усадили на кровать с ребятнёй. Кровать скрипит, коленки в потолок упираются, дети скачут — голова кругом. Дмитрий подкатил ящик, накрыл половиком — сижу, как царевна, на всеобщем обозрении. Капусту и лук я не ем, но тут уплетала за обе щеки — уши трещали!

Стемнело. У Агафьи Семёновны узкая лежанка у печки, остальные — в горнице. «В тесноте, да не в обиде», — приговаривала она. Мне, как гостье, выделили кровать. Из резного сундука, сработанного покойным свёкром, достали накрахмаленное бельё. Лечь страшно — будто в музей ложишься. Свекровь стелет и бормочет:

— Ходи, изба, ходи, печь, хозяину негде прилечь!

Родня устроилась на полу, на груде старых одеял с чердака. Мне приспичило в туалет. Выбралась из-под одеяла, пробиралась на ощупь, чтобы не наступить на спящих. В сенях — хоть глаз выколи. Что-то пушистое тронуло ногу. Я вскрикнула, решив, что крыса. Все вскочили, хохочут: котик, днём гулял, ночью домой вернулся.

В туалет пошла с Димкой. Двери нет, только занавеска. Он стоит спиной, спичкой светит, чтобы я в прорубь не нырнула. Вернулась, плюхнулась на кровать и провалилась в сон. Свежий воздух, тишина — деревня…