Когда племянница стала единственным ребенком

**Дневник Николая Ивановича**

Меня зовут Лариса Геннадьевна, мне шестьдесят восемь. Два сына, три внука, две невестки — вроде бы не должно быть места одиночеству. Но в последние годы я чувствую себя брошенной, будто и нет у меня семьи. Квартира пуста, телефон молчит, а колено ноет так, что по ночам не уснешь.

После смерти мужа всё изменилось. Пока он был жив, сыновья хоть иногда заглядывали — на День Победы, на Новый год. А как схоронили — будто и не было их вовсе. Пять лет. Пять долгих лет я не видела своих детей. А живут они в этом же городе — ехать всего три остановки на троллейбусе.

Я не жаловалась. Звонила, просила помочь. Когда соседи сверху залили потолок, набрала обоих. Оба пообещали зайти в субботу. Не пришли. Пришлось звать мастера за три тысячи рублей. Дело не в деньгах — в том, что родные дети часа не нашли для матери.

Потом сломался холодильник. Я в технике не разбираюсь, побоялась, что в магазине надуют. Опять к сыновьям — «мам, там консультанты есть, разберёшься». Пришлось звонить дяде Мише — он прислал свою дочь, мою племянницу Таню, с мужем. Они всё купили, установили, даже продукты разложили.

Когда начался карантин, сыновья вдруг вспомнили, что я жива. Звонили раз в месяц, учили, как сидеть дома и заказывать еду через телефон. Только вот — я не умею. Зато Таня показала, настроила, оставила номера аптек. А потом и вовсе стала заходить почти каждый день.

Сначала мне было неловко. У Тани свои родители, муж, сынишка. Но она единственная, кто приходил просто так. Приносила борщ, лекарства, мыла полы, протирала пыль. А однажды зашла просто так — чай попить, поболтать. Её малыш зовёт меня бабулей. Впервые за годы я услышала это слово.

Тогда я решила: раз родные дети забыли, раз им важно только то, что можно от меня получить, — пусть квартира достанется той, кто рядом не на словах. Пошла в МФЦ, узнавать про завещание. И как назло — в тот же день позвонил старший. Спросил, куда иду.

Я сказала правду.

Тут началось. Крики, угрозы: «Ты рехнулась?!», «Это наше!», «Она тебя выгонит!»

Вечером они приехали. Оба. Впервые за пять лет. Привели внука, которого я в глаза не видела. Торт купили, сели за стол. Я подумала — может, одумались? Но нет. Стали уговаривать, твердить, что у меня есть родные дети, что нельзя отдавать жильё чужой. Таню обвиняли, будто она только и ждёт, когда меня не станет.

Я смотрела на них и не узнавала. Где вы были, когда мне нужна была помощь? Почему вспомнили только теперь, когда почуяли, что квартира ускользает?

Поблагодарила их за «заботу». Сказала — решение принято. Они хлопнули дверью, пообещав, что больше ни я их не увижу, ни они меня.

Знаете, мне не страшно. Не потому, что плевать. А потому что терять уже нечего — я и так давно живу, будто меня нет.

А Таня… Если и она когда-нибудь окажется такой, как рисуют сыновья — что ж, значит, ошиблась. Но сердце говорит: нет. Она ничего не просила. Ни денег, ни документов. Просто была рядом. Протянула руку.

И это ценнее любых родственных связей.