«Кто ты мне теперь?» — спустя тридцать лет отец вернулся в мою жизнь… и сразу попал в больницу

«Ты мне теперь кто?» — спустя тридцать лет отец вернулся в мою жизнь… и сразу попал в больницу.

Владимир возвращался с работы. Завернул во двор хрущёвки в спальном районе Иваново, припарковал машину, открыл багажник, вытащил два увесистых пакета с продуктами и направился к подъезду. Только тянется рука к кнопке домофона — как вдруг слышит собственное имя.

— Володя? Это ты?!

Он обернулся. На скамейке сидел старик — небритый, в потрёпанной телогрейке, с седой взлохмаченной бородой и потухшим взглядом. Типичный бродяга. Владимир нахмурился.

— Извините, мы знакомы?

— Володя… Я — Николай. Твой отец. Неужели не узнаёшь?

Владимир отпрянул, словно от удара. Отец. Тот самый, который ушёл от них с матерью тридцать лет назад, когда ему было всего восемь. И вот теперь сидит здесь, будто так и надо.

— Адрес узнал у Марфы, подруги твоей покойной мамы… Она рассказала, что Наталья умерла. А я и не знал. Ничего не знал. Боже, как же она страдала, а я где-то шлялся…

— Где ты был? — резко перебил Владимир. — Где ты был, когда мама ночами рыдала? Когда я ей чай носил, потому что ты опять ушёл «загулял»? Когда ты её бил? И меня? Забыл? А я — нет.

— Сынок, ну к чему теперь это? С Людой потом тоже не сладко было. Сначала веселились — пили, она радовалась, что я ушёл. А потом… всё пошло наперекосяк. Деньги, крики. Детей у нас не было. А её дочь меня потом выгнала. Вот и всё. Теперь я — пустое место. А помнишь, как я тебя в парк водил? Как эскимо покупал?..

— Ты серьёзно?! Думаешь, одно эскимо всё искупит? Забыл, как ты перед уходом из дома опустошил наш тайник с деньгами? Как плюнул маме в лицо, когда уходил к «новой жизни»? Забыл?! А я нет!

Владимир резко развернулся и зашёл в подъезд, оставив отца на скамейке. Руки дрожали от ярости. Дома его встретила жена — Светлана.

— Что с тобой? Весь белый…

— Отец. Пришёл. Явился. Сидит у подъезда — грязный, оборванный. Говорит, теперь один и помощи просит. Тридцать лет его не было, а теперь вспомнил, что у него сын есть!

— Может, всё-таки поговоришь с ним?..

— Он мне никто! Ни капли жалости!

Светлана промолчала. Владимир ушёл в комнату, но уснуть не смог. Всплывали детские крики, слёзы матери, тот вечер, когда отец выволок чемодан и хлопнул дверью…

Через три дня у подъезда его опять ждал отец. Смиренно, с робкой надеждой.

— Сынок… Я всё понимаю. Но у тебя теперь своя жизнь… Неужели не найдётся для меня местечка, хотя бы поесть…

— А где ты был, когда мне не на что было ботинки купить?! Где ты был, когда мама слегла?! Мне тогда никто не помог. И тебе я ничего не должен. Проваливай!

Отец опустил голову, не сказав больше ни слова.

Наутро в дверь постучали. Девушка в медицинском халате:

— Здравствуйте, вы Владимир? Ваш отец у нас в больнице. Его избили, говорят, на улице с кем-то поругался. Он просил передать вам. Больше у него никого нет…

— И что? Я ему не родственник. Он мне никто!

— Но… он говорил, что у него есть сын, которого он любит… Извините.

И уже на пороге:

— Он в городской больнице №3, в пятом отделении…

Светлана слышала разговор.

— Вов… Может, сходим? Хотя бы посмотрим, как он…

Через час они были в больнице. С собой — фрукты, свежая одежда. Врач встретил их:

— Состояние тяжёлое. Печень. Много лет пил, всё разрушено. Осталось немного…

В палате отец поднял на Владимира глаза — и они наполнились слезами.

— Ты пришёл… Я верил. А это Света? Моя невестка… А внуки есть? Хоть бы раз взглянуть…

Через пару дней они пришли с дочкой. Старик смотрел на неё, как на чудо. Гладил руку, плакал.

— Господи… Вылитая бабушка. Такая красивая… Будь счастлива, внученька…

А на четвёртый день он позвал Владимира.

— Прости меня, сынок… За всё. За то, что не любил. За то, что маму загубил. Прости…

Владимир сжал его руку. Крепко. Молча. Это было единственное, что он мог сказать: «Я простил».

Через неделю отца не стало. Владимир сам организовал похороны. Похоронил рядом с матерью. Никого, кроме него, на прощании не было. Но впервые за много лет на душе стало тихо.

Он ничего не был должен. Но сделал всё, что должен был — по-человечески.