Неожиданное путешествие в неизвестность

Палата пропитана запахом дешёвых медикаментов, варёной свёклы и старости — настолько густой, что её, кажется, можно разрезать ножом. Лидия Павловна сидит на краешке койки, теребя выцветший халат — тот самый, в котором когда-то пила чай на кухне своего дома. Когда дом ещё был её.

Рядом, на соседней кровати, сидит женщина лет на двадцать старше. Неподвижная, как памятник, она уставилась в стену, словно там — дверь в другой мир.

Внезапно та медленно встаёт, хватается за стул и пододвигает его к Лидии.

— Лидуня, расскажи… как ты сюда попала? — хрипит старушка, с трудом опускаясь рядом. В её потускневших глазах — детская беспомощность. Будто перед Лидией не пожилая женщина, а заброшенная девочка.

Лидия хочет отмахнуться. Сказать, что та всё равно не поймёт. Но почему-то начинает говорить. Впервые за долгое время кто-то слушает.

— Всё началось с молчания… — голос дрожит. — Сначала Витя звонил всё реже. То работа, то внука в кружок отвести, то просто не успел. Его Наташа, жена, мной никогда не интересовалась. А Андрюша, внук… растёт, ему не до бабки. Я понимаю.

Соседка кивает, чуть наклонившись вперёд. Она уже три года в доме престарелых — и каждый рассказ для неё будто собственный.

— Потом перестали поздравлять. День рождения прошёл как обычный день. Потом — восьмое марта. Потом и Новый год. А я… всё ждала. Испекла пирог, яблочный, как Витя в детстве любил. Накрыла стол. Поставила наше фото — где он маленький, в шортах, на берегу Чёрного моря. Я там — молодая… смеюсь. Смотрю и думаю: приедут. Ну обязаны же. Обещали.

Лидия тяжело вздыхает. В глазах блестят слёзы. Соседка осторожно трогает её плечо.

— Приехали. Поздно вечером. Стоят в коридоре, Витя в пол смотрит. «Мама, — говорит, — мы тут решили…» А дальше — будто в тумане. Только его слова звучат как приговор: «Андрюше нужна своя комната. А тебе… здесь будет лучше. Уход, лекарства, режим…»

— И что ты ответила? — шёпотом спрашивает соседка.

— А что я могла? — горько усмехается Лидия. — Только шептала: «Я же… я ведь…» А они уже всё решили. Грузчики. Коробки. Мою этажерку — ту, с резными ножками, — уносят. Я за ней тянусь, а Андрюша в телефоне уткнулся. Ни взгляда. Ни «прощай», ни «спасибо». Будто меня и не было.

— А сейчас? Хоть звонят?

— Вчера Витя позвонил, — губы Лидии дрогнули. — Спросил: «Как ты там?» А я ему: «Помнишь, как в детстве в грозу ко мне под одеяло лез? Дрожал, как зайчик…» А он: «Не помню». Вот так. Не помнит. Или делает вид.

Соседка берёт её за руку — тёплую, узловатую. Молчит.

— А самое… смешное знаешь что? — продолжает Лидия. — Мою квартиру, говорит, теперь сдают. Деньги идут на Андрюшины репетиторы. А пока, мол, пусть место не пустует. Там теперь йога-студия. «Кундалини», вроде. Представляешь? Где мой сервант стоял, теперь тётки в позах крутятся…

В коридоре скрипит тележка с ужином. За окном садится солнце, заливая палату багровым светом. Тишина. Слишком тихо.

— Но я всё помню, — шёпотом говорит Лидия Павловна. — Всё. Как первый зуб Вити, как качала его ночами, как он за первую тройку плакал. Как мечтала: вырастет — будет счастлив. Всё отдала, всю жизнь положила. А теперь… теперь я просто лишняя.

Соседка молча обнимает её за плечи, прижимается щекой к седым волосам. Её рука — такая же, как когда-то у матери Лидии. Сухая, шершавая. Спасала от всего… кроме одиночества.

Они сидят в полумраке, среди запаха свёклы и лекарств. Между прошлым, где было тепло, и настоящим — холодным и безмолвным.

И лишь одна мысль не даёт покоя:

А вдруг они всё-таки вспомнят?