Ночное небо: воспоминания о бабушках

Звёзды над нами: память о бабушках

У меня, как у всех, было две бабушки. Совершенно разные, но обе души во мне не чаяли. Одну звали Вера Фёдоровна — мамина мать, строгая и городская. Вторую — Татьяна Фёдоровна, папина, простая, из глубинки.

Вера Фёдоровна жила в центре Нижнего Новгорода в старинной квартире с высокими потолками и хрустальными люстрами. Папа называл её «интеллигенткой с замашками» — у неё всегда было своё мнение, и спорить с ней было бесполезно. Она появилась в моей жизни раньше. Татьяна Фёдоровна же была деревенской, без образования. Мама посмеивалась: «Четыре класса церковно-приходской — что с неё взять?» Но папа парировал: «Не смейся, она жизнь прошла, а не школу». Она переехала к нам, когда я пошёл в пятый класс.

Когда мне исполнилось восемь, Вера Фёдоровна слегла. Мама уволилась, перебралась к ней, а мы с отцом остались в нашей малогабаритке, купленной ещё дедом-инженером. Сначала было весело: папа разрешал есть мороженое на ужин, а я до ночи смотрел мультики. Но через неделю нам надоело — папа устал от пельменей, а я мечтал о домашних котлетах. В итоге мы тоже переехали к бабушке. Думали, ненадолго, но так и остались — на одну зарплату не выживешь, а квартиру сдали.

Пока Вера Фёдоровна болела, я старался не шуметь. Её дом был полон тайн: тёмные антресоли, массивные буфеты, тяжёлые портьеры, за которыми я прятался, играя в прятки. Но иногда перебарщивал.

— Уберите этого шалуна! — кричала бабушка. — Совсем от рук отбился!
— Вот вы и воспитывайте, — огрызался отец.
— И буду! — грозила она, но тут же гладила меня по голове.

И воспитывала. Меня отдали в школу, а она решила учить меня игре на фортепиано, уверяя, что у меня слух Моцарта.
— Хоть беситься перестанет, — ворчала она.

Я нудно вымучивал гаммы, считая секунды до конца урока. Отец же направил мою энергию в спорт — отвёл в секцию борьбы.

— Ребёнка калечите! — возмущалась Вера Фёдоровна. — У него талант, а вы…
— А вы спросили, хочет ли он вашу музыку? — парировал отец.

Я не хотел ни того, ни другого. Вообще не понимал, чего хочу.

Когда бабушка поправилась, мама вышла на работу, а я остался на её попечении. Так закончил началку. Лето стало поводом для споров — куда меня деть, чтобы дать Вере Фёдоровне отдохнуть. После долгих препирательств меня отправили в деревню к Татьяне Фёдоровне.

Я боялся. Мама пугала «деревенской дикостью», Вера Фёдоровна — «грязью, хамством и коровой, которая забодает». Но деревня оказалась раем. Бескрайние поля, пруды, тёмный лес вдали. Куры, гуси, козы — всё, что я видел только в книжках. Местные ребята, по просьбе бабушки, взяли меня в свою компанию. Чистые носки, аккуратно сложенные мамой, так и пролежали в чемодане — все бегали босиком, не боясь ни грязи, ни коровьих лепёшек.

Татьяна Фёдоровна была полной противоположностью Вере. Тихая, с тёплыми морщинками у глаз, она смотрела на меня так, что сердце замирало. Невысокая, круглолицая, пахнущая свежим хлебом и травами. «Голубчик мой, худенький», — приговаривала она, обнимая меня. Еда была простой, но вкуснее не было ничего: парное молоко на рассвете, яичница с сальцем, драники со сметаной, пирожки из русской печи. Я пил молоко, которое в городе терпеть не мог, и засыпал, счастливый.

Дни в деревне были свободой. Мы с ребятами ходили на рыбалку, собирали землянику, парились в бане, где мужики хлестали меня берёзовым веником. По вечерам мы с бабушкой сидели на крыльце, отмахиваясь от комаров. Она пела старинные песни, рассказывала сказки и истории о войне. Самое страшное — она потеряла троих детей в голодные годы. Я прижимался к ней и шептал, что никогда её не оставлю.

Лето пролетело как один день. При расставании бабушка плакала, просила прощения. Я клялся вернуться, но на следующий год родители отправили меня в лагерь. Она писала письма — корявые, с ошибками, полные заботы: «Не похудел ли?» Я пытался отвечать, но слова не шли. Злился на родителей, на Веру Фёдоровну, представляя, как Татьяна сидит одна на крылечке, напевая: «Во поле берёза стояла…»

И вдруг новость: Татьяна Фёдоровна едет к нам! Колхоз развалился, дом её обветшал. Я орал от радости: «Теперь у меня две бабки!» Все переживали, мама вздыхала: «Как уживёмся?» А отец шептал: «Наконец-то поедим нормально».

Татьяна приехала грустная, виноватая, снова просила прощения.
— Хватит нюни распускать! — бодрила её Вера. — Живи, сколько Бог даст.
— Простите, сватья, что в обузу, — всхлипывала Татьяна.
— Какая обуза? Места хватит, — успокаивала Вера.

Татьяну поселили в моей комнате. Я радовался, но скрывал, чтобы не обидеть Веру. Удивительно, но бабушки подружились. Вера, хоть и была «ехидной», как говорил папа, старалась быть мягче. Они пили чай, растапливая в нём карамельки, спорили, но без злобы. Когда Татьяна пекла пироги, Вера ворчала, что это вредно, но тайком таскала их к себе. Все знали, но делали вид, что не замечают.

Вера подкалывала Татьяну: «Фёдоровна, волосы-то распустила, как молодуха!»
— Где это видано, чтобы старухи стриглись? — отмахивалась та, заплетая тонкую косичку.

Иногда они выпивали по рюмочке.
— Ну что, сватья, по стопарю? — предлагала Вера.
— Давай, — кивала Татьяна.

После рюмки они хохотали, рассказывая байки про старость. Один анекдот запомнился навсегда:
— Как тебя зовут? Забыла.
— А тебе срочно надо? — и оба валялись со смеху.

Вечно искали очки, клюОни шутили, смеялись, и я понимал, что лучшего подарка судьбы, чем эти две бабушки, у меня никогда не будет.