Она назвала нас “родителями-сиротами” перед женихом

Дочь отреклась от нас, назвав сиротой перед женихом

Нашу жизнь будто громом поразило, и рана от этого удара до сих пор кровоточит в душе. Наша единственная дочь, Людмила, тайно обвенчалась, а своему избраннику и его родне солгала, будто родители её давно в могиле. Мы с супругом живы, здоровы — и никогда не давали ей причин для такой жестокости.

Мы с мужем, Василием, — простые люди из глухой деревушки под Вологдой. Я — медсестра в сельской амбулатории, он — тракторист в колхозе. Богатств у нас нет, но для Люси ничего не жалели. Она — наша кровинка, свет в окошке. Ради неё мы готовы были последнюю рубаху отдать.

Люда с малых лет мечтала о столице. Когда ездили к тётке в Питер, умоляла оставить её там. Казалось ей, что только там найдёт счастье. Мы не противились — лишь бы дитятко радовалось. Когда пришла пора в вуз поступать, заявила, что хочет учиться в Москве. Бюджет ей не светил — пришлось продавать бабушкину избу, чтоб оплатить контракт да комнату в общаге. Отдали последнее, а сами в деревне ютились, с грехом пополам сводя концы с концами.

Уехала Люда покорять столицу, а мы в своей глуши остались. За пять лет учёбы лишь дважды на побывку заглянула. Мы же каждый месяц тащились к ней — с вареньями, с картошкой, с кровно заработанными пятитысячными. А она встречала нас, будто нищих на пороге. Стыдилась, видно, нашего обтрёпанного вида, деревенского говора. Соседки по общежитию ласковей родной дочки были. Звонить Люда перестала — мы, чтоб не мешать, отступили. Думали, коль что случится — сама расскажет.

О свадьбе узнали от посторонних. Подруга, чей сын в том же вузе учится, проговорилась: видела Люду в фате. Не поверили сначала — может, ошибка? Увы, горькая правда оказалась. Как же так? Набрала её номер, слёзы сдерживая, потребовала ответа. Люда даже не оправдывалась. Спокойно так сообщила про мужа да тут же отрезала: «Представлять вас им не стану».

Сердце оборвалось. «Почему?» — прошептала я. Её слова ножом по душе: «Его родня — сливки общества, а вы… Вам там не место. Я сказала, что родители погибли. И не смейте осуждать! Не могла же я признаться, что отец на комбайне ржавом возится, а мать коровам градусники ставит. Хватит уже позорить меня вашими мешками с картошкой!»

Василий, услышав это, молча достал из кошелька потрёпанное фото Людочки, скомкал его и вышел во двор. Видела, как плечи его трясутся, как к пачке «Беломора» тянется, хоть бросал курить ещё при Ельцине. А я… До сих пор как во сне. Глотаю валерьянку пузырьками — не помогает. За что? Чем провинились перед родной кровью?

Отдали ей всё: и любовь, и последние гроши, и собственные надежды. А она от нас отреклась, будто мы — клеймо на её новой, «аристократической» жизни. Как теперь жить, зная, что родная дочь тебя за человека не считает? Что бы вы сделали на нашем месте? Как пережить такое предательство…