Пока светит огонь — надежда жива

В подъезде пахло жареной картошкой и пылью. Этот знакомый вечерний запах пробирался сквозь щели дверей, ложился на плечи, как тяжёлое воспоминание, которое не отпускает. Так же пахло здесь, когда Маргарита Степановна была молодой, когда в квартире звенели детские голоса, гремели кастрюли, и жизнь, хоть и небогатая, была наполнена теплом и шумом. Запах её прошлого. Её времени. Её ушедшей обыденности, в которую теперь не вернуться.

Она стояла у почтовых ящиков, сжимая ключ так крепко, будто от него зависело не просто открыть дверь, а удержаться на краю. Над её квартирой всё ещё горела лампочка. Она мерцала, бросая бледный свет на потрескавшийся потолок. Там, за дверью, её ждали только стены, шуршание старой скатерти и собственное дыхание, таким громким оно казалось в тишине.

Когда-то её встречал Николай. Ворчал, что опять задержалась, что борщ остывает. Но в глазах всегда светилась радость. Вешал её шаль, ставил чайник, брал её руку — будто каждый раз был счастлив, что она вернулась. Даже когда ноги уже плохо слушались, он всё равно вставал, чтобы встретить. Потому что знал: главное — быть рядом.

После похорон Маргарита Степановна вернулась в ту же квартиру. Всё осталось на своих местах: фотографии в рамках, кресло у окна, его кружка, её фартук. Но всё стало будто ненастоящим. Тепло ушло, словно кто-то выдернул шнур из розетки, и мир потух. Остались лишь вещи, пустые, как скорлупа.

Квартира стала казаться огромной. Стены будто уходили в стороны, оставляя её одну в холодном, безмолвном пространстве. Даже капли из крана звучали громче и тревожнее, чем раньше. Иногда, подходя к двери, она задерживала дыхание — вдруг сейчас, вдруг снова… Вдруг услышит его голос: «Ну где ты пропадаешь, Маргоша?»

Но сегодня — особенный день. Ей исполнилось восемьдесят шесть. Возраст, когда уже не ждут чудес, но всё равно тайно надеются. Хотя бы на звонок. На открытку. На что-то живое. Но телефон молчал. Подруги давно ушли. Соседка, тётя Галя, переехала к сыну в Ярославль. Дочь — в Германии. Звонят редко, по видеосвязи, наспех, между делами и уроками внуков. А внучка? Отправила стикер: «С днюхой, бабуль», — и снова исчезла в экране.

Она поднялась. Открыла дверь. Прошла мимо зеркала, не взглянув. В кухне — всё на месте: кружка, радио, таблетки, пустой подоконник, где когда-то цвели фиалки. Включила радио. Полился старый романс — тот самый, под который Николай когда-то, на танцах, сделал ей предложение. Тогда она смеялась сквозь слёзы. И сейчас тоже — только одна. В горле застрял комок, но не от горя. От понимания, что прошлое не вернуть.

— Пока светит лампа — я ещё жива, — сказала она вслух, наливая чай. Будто он был где-то рядом. Полушутя, но с той твёрдостью, которая приходит только с годами.

И в тот же миг лампочка над столом мигнула. Раз. Другой. Потом погасла. Кухня погрузилась во тьму. Воздух стал густым, как в детстве, когда отец не вернулся с завода, и она зарывалась под одеяло, веря, что если закрыться — беда не найдёт.

Она подошла к лампе. Остановилась. Потрогала плафон — тёплый, но безжизненный. Затем без раздумий открыла ящик. Там, в уголке, как всегда, лежала запасная. Николай любил повторять: «Свет — как жизнь. Пока горит — есть надежда». Она усмехнулась. Осторожно встала на табурет, двумя руками вкрутила новую лампочку. Щёлк — и кухню снова залил мягкий свет. Будто кто-то нежно коснулся плеча.

Она села. Сделала глоток чая. И подумала: «Пока могу зажечь — я не одна».

И вдруг раздался звонок. Домофон. Сердце ёкнуло. Кто может быть так поздно? Подошла, включила экран. На мониторе — девушка, лет тридцати, в синей вязаной шапке, с покрасневшими от холода щеками, немного смущённая.

— Здравствуйте… Извините, что беспокою. Я — с третьего этажа. Наташа. Мы не знакомы… Просто… у меня сегодня тоже день рождения. И я подумала… Может, вместе чай выпьем? Я пирог испекла. Не идеальный, но сама.

Маргарита Степановна долго смотрела на её лицо. В груди что-то дрогнуло, расправилось. Потом она нажала кнопку. Замок щёлкнул. Сердце забилось чуть быстрее. Не от страха — от чувства, что что-то ещё возможно.

Лампочка над дверью снова мигнула. Но теперь по-другому. Как знак. Как если бы Николай откуда-то свысока подмигнул: «Держись, Маргоша. Живи, пока есть свет». И она улыбнулась.

Потому что, пока горит лампа, кто-то всё равно приходит. И жизнь продолжается. Пусть в других лицах, в новых голосах. Но продолжается.