Разрушенная семья: скандал из-за тайного романа.

Отец ушёл, когда узнал о маминой связи с коллегой. В доме разыгрался жуткий скандал.

— А чего ты хотел? Я вечно одна, как перст! Ты на работе пропадаешь сутками. А я — женщина, мне нужно внимание!

— И что ты скажешь, если я твоего внимательного Витьку посажу? Подкину ему чего-нибудь, и на зоне сгниёт, а? — холодно прошипел отец.

Он работал опером в полиции.

— Не посмеешь! Не посмеешь! Ты сам всё испортил!

Мать рухнула на диван, заливаясь слезами. Отец уже собрал свои небогатые пожитки и направился к выходу. Я стоял в дверях, между коридором и гостиной, готовый лечь на пороге, лишь бы он не ушёл. Какая глупость? У нас всегда была крепкая, дружная семья. Родители почти не ссорились, смеялись над одними и теми же шутками. Да, отец много работал, возвращался выжатый, мечтая только о сне. Но те редкие моменты, когда мы были вместе, доказывали — у нас всё хорошо! Как мать могла всё разрушить? И неужели отец не простит?

— Глеб, не уходи, — взмолилась мать, оторвав ладони от лица. — Прости меня! Не бросай нас. Вань, чего уши развесил?

Но я не сдвинулся. Встал поперёк прохода. Мне, двенадцатилетнему, казалось, что я смогу остановить их, не дать разрушить то, что считал счастливой семьёй.

— Ваня, пропусти, — отец сказал тем тоном, каким говорил по работе.

Не с нами. Не дома.

— Не уходи! — вырвалось у меня.

— Дай пройти!

Тот же холодный голос.

— Пап… а как же я?

Он отшвырнул меня, как пустой стул, и вышел. Мне тогда показалось, он спешил уйти, чтобы не натворить беды. Не просто ударить мать в пылу, а у него ведь было табельное. Глаза горели таким бешенством, что он поступил правильно. Теперь я это понимаю. Но тогда он стал для меня человеком, отбросившим меня, как ненужную вещь. А мать — той, что превратила нашу жизнь в кошмар.

Витька, конечно, оказался сволочью и бросил мать следом за отцом. Она осталась одна. Муж ушёл, любовник слился, сын винит её во всём. Ей было тяжело, а тут ещё я…

Я начал пропадать на улице, связался с плохой компанией. Сперва мелкие кражи, потом пошло серьёзнее. Попались на разбое — нас было трое, но охрана поймала двоих: меня и Серёгу. Отец, уже начальник оперотдела, приехал в участок, где меня держали. Фамилия у нас редкая — Соколов, да и отчество не Иванович, а Глебович. Кто-то знал отца, вот и позвонил.

— Выходи, — бросил он.

— Иди ты, — прорычал я.

Он выволок меня из камеры.

— А Серёга? — заорал я, дёргаясь.

Отец затащил меня в допросную и дважды треснул по лицу. Я вытирал кровь со слезами, ненависть к нему клокотала внутри.

— Сколько тебе?

— Чего?

— Лет, спрашиваю! Пятнадцать?

Меня это рассмешило.

— Поздравляю! Ты не знаешь, сколько твоему сыну!

— Потому что ты не мой! — орал он мне в лицо. — Я взял Маринку беременной. Думал, будет мне верной женой. А она… — он грубо выругался.

— Кто мой отец? — тупо спросил я.

Он протянул платок и воду, я умылся. Глеб сел напротив.

— Прости, что ударил. Ты меня подвёл. Думаешь, у меня своих дел нет?

— Так иди и занимайся ими.

— Вань… по бумагам ты мой. И алименты я плачу исправно. Но если так пойдёт дальше — откажусь. Пусть сажают — какое мне дело?

— А сейчас?

— Что сейчас?

— Ну… не посадят?

Он покачал головой.

— А Серёга?

— У Серёги своя семья, зажиточная. Разберутся. Ты лучше о себе думай. Вам что, в тюрьме мёдом намазано? Думаешь, там рай? Малолетка — это ад.

В тюрьму я не хотел. Просто жить было больно, смотреть на мать — невыносимо. Вот я и искал отвлечения. Об этом я и сказал отцу.

— В общем, выбор за тебя не сделаю. Либо берёшься за ум, либо катишься по наклонной. Там конец обычно плохой. Не хочешь за решётку — меняйся. Свободен.

Я пошёл к выходу. У двери отец окликнул меня:

— И мать не вини. В разводе всегда виноваты двое. А то, что я про неё ляпнул — это в сердцах. Забудь.

— Глеб… пап, вы же любили друг друга! Может, помиритесь? — без надежды спросил я.

— Забудь и это, сынок.

Ребята из нашей шайки не хотели меня отпускать. Пришлось подраться, походить в синяках. Но я отбился. Серёгу отец вытащил на условку, но он снова взялся за старое. А я выбрал другое.

Мать я простил. Очень старался. Хотел спросить, от кого она меня родила, но передумал. Не до раскопок было — в учёбе я нахватал долгов, исправлять пришлось круглыми сутками.

Я подтянул оценки и подал документы в пару училищ МВД.

— Ты с ума сошёл? — возмущалась мать. — Это же каторга! Вспомни отца!

Отца я вспоминал часто. Но не виделся с ним. Без обид, просто так вышло. Окончив учёбу и получив лейтенантские погоны, я приехал к нему без предупреждения. Мне не нужно было ничего, кроме одного — показать, что я сделал правильный выбор. Не свернул на кривую дорожку.

Отец всё так же был начальником оперотдела. Дальше не продвинулся — видимо, его всё устраивало. Я постучал в кабинет.

— Здравия желаю, — козырнул. — Лейтенант Соколов. Разрешите?

— Ванька? — остолбенел отец.

Значит, мать не проговорилась.

— Да ты чего, сынок… Вольно, проходи, рассказывай.

Отец налил чаю, предложил коньяк, но я отказался. Мы болтали около часа. Иногда Глеб отвечал на звонки. Виски у него поседели, лицо изрезали морщины. Этот чужой и родной человек смотрел на меня со слезой в глазу, смахивая её. Его аж пробрало. С чего бы?

Я рассказал о своих успехах и планах. Поговорили о футболе и политикеМы сидели в тишине, и в этой тишине было всё, что мы не сказали друг другу за эти десять лет.