Старик уходил… Старуха чувствовала это каждой клеточкой своего существа.

Старик уходил… Старуха знала об этом, чувствовала каждой клеточкой своей души, приросшей к нему за долгие годы.

Внешне она держалась спокойно.
Внутри же дрожала от страха, хотя понимала — после деда ей не жить долго, просто не выйдет.

Как? Как жить без Санечки, родного, такого близкого и вдруг ставшего далёким? Снега хочется, а вам?
Кто сказал, что чувства со временем тускнеют? В ваших умных книжках написано? Не верьте — ничего не тускнеет!
Всё так же сердце замирает от родного голоса. Шутка ли — шестьдесят лет вместе!

Срослись, сплелись, сцепились — ни минуты друг без друга. Как отпустит его она одна? Как останется? Да и зачем? Жизни без Санечки нет.

Так думает старуха, разбирая старый сундук, раскладывая вещи по кучкам.
Это — детям, на память. Пусть хранят, отца вспоминают. Это — соседям раздать. А вот эту маленькую кучку — себе, пока не ушла. Буду смотреть, вспоминать Саньку.

— Катюуууш, Катюуууш… — донесся слабый голос старика.
— Бегу, бегу, родной! — она поправила платок, заглянула за занавеску. — Проснулся, Саш? Блинчиков хочешь?

— Катюууш… — хрипло позвал старик, водя мутными глазами по потолку.
— Я здесь, милый, вот я… — взяла его когда-то сильную, а теперь иссохшую руку в свою, такую же, как птичья лапка. — Что, родной? Я с тобой!
— Прости… прости, Катенька…
— Да ну что ты…

— Не любил я тебя… — прошептал старик. — Глупый… Вернуть бы всё…
— Ну брось, Саш. Любил, по-своему, но любил. Иначе разве прожили бы мы столько лет?
— Катюш… дети…
— Едут, родной! Телеграмму послала — ну, не я, а Надя-почтальонша. И Мишке, и Толику, Серёге и Светке. К вечеру все будут. Ты поспи, а я бульон сварю…

— Не надо. Дай руку, посиди… Прости…
— Я и не серчала, Санечка. Ты меня прости — впилась в тебя, как репей. Может, жизнь твоя иначе сложилась бы…
— Не сложилась бы, Катя… — покачал головой старик. — Судьба…
Мутная слеза скатилась по его морщинистой щеке, потерялась в складках кожи.

К вечеру собрались дети, сами уже седые.
Мишка, старший, важный, степенный. Учёный, профессор из Москвы.
— Миш, сынок, весь белый!
— Годы, мама. Я ж дед уже, ты не забыла, что прабабушкой стала?

— Как же, как же! Вон фото — твоя Танька присылала. Под стеклом всё хранится…
Слева — их семья, родители, дядя Егор, брат Федька, что с войны не вернулся. Ни похоронки, ничего.
Справа — Сашины родные. Брат его Серёга — ох и шутник был! Заиграет «Барыню» — ноги сами пляшут!
А вот новое стекло — внуки, правнуки. Так что, Миш, рано меня списывать!

— Да я и не списываю, мам. Пока вы живы — мы дети…
Толик подмигнул:
— Братан, может, на рыбалку?
— Мам, можно?
— Конечно!

— Батя, хватит валяться! — это Серёга, младшенький, жилистый, загорелый. Моряк, по свету шастает, им с отцом всегда гостинцы привозит. Только старики их не используют — на чёрный день копят.
Лишь телевизор японский в ходу — вся деревня к ним на «Время» да кино ходит.

Старик слабо улыбнулся. Серёга всегда был его любимчиком — такой же озорной.
— Серёженька, детки мои… А где Светка?
— Я тут, пап… — вышла из-за братьев. Маленькая, худенькая — вылитая мать в молодости.
— Доча… Простите меня…

— Ты что, отец!
— Брось!
— Пап, ну…
— Не додал вам… любви не додал…
— Да ты что! Благодаря вам с матерью мы людьми стали.

— Ну-ка, вставай! Толик баню чинить собрался, Светка с мамкой пельменей налепит, а мы после бани по стопочке…
Старик тепло улыбнулся.
Долгую жизнь прожил. Всё корил себя — с нелюбимой живёт.

Не осмелился подойти к той, желанной, к Степаниде. Топтался у её окон, десяток кисетов выкурил. Чего ждал? Может, думал — сама догадается, выйдет.
На вечёрках переглядывались, рядышком сидели — сердце заходилось! Почему не подошёл? Почему не проводил?

Дождался — нашёлся смельчак. И на танец пригласил, и замуж взял.
Сашка был на той свадьбе. Невеста сидела грустная, глаза с него не сводила.
Эх, думал потом — украсть бы её! Да нет, напился с Ванькой Дурнёвым, подрались. Потом и не вспомнили, из-за чего.

С Ванькой помирился, а любовь потерял.
На Кате женился — девчонка на него так смотрела, будто на чудо. Знала, что не любит. Всю жизнь с ледышкой прожила.
Только когда дети разъехались, понял Сашка — без Катерины ему не жить! Стыдно стало за её загубленную молодость.

В кино шли — он впереди, она сзади. А ей хотелось под руку прийти, чтобы люди ахнули: «Вот это Катька с Сашкой!»
Никогда так не говорили. Всегда — Катя отдельно, Сашка отдельно.

А она любила. Если б он, дурак, лет на тридцать раньше признался! Полюбил же жену, хоть и не так, как ту, первую. Но нет — гордость заела. Ни разу не сказал.

Детей тоже любил меньше, казалось ему. Всё старался помочь, защитить — чтобы не почувствовали этого.

— Катюш… — позвал снова.
— Я тут, родной. Бульончик сварю?
— Нет… посиди. Скоро уйду…

— Что ты! Дети тут, баню чинят…
— Пора, Катя… Прости, милая. Люблю тебя… Всю жизнь любил, — голос вдруг стал ясным, молодым. — Дышал тобой, жил тобой… Прости дурака, что не показывал…

— Сааанькааа! — крик разнёсся по двору, по деревне, в поле, к реке. Крик раненого зверя. — Не уходи, роднооой!

— Мама, успокойся! Врача!

Потом всё было,Старуха прикрыла глаза, крепко сжав в руке Сашкину потрёпанную гимнастёрку, и тихо выдохнула — теперь они были снова вместе.