Три щенка в подгузнике перед домом на Герцль

Она возвращалась с аптечной сумкой, в которой лежали таблетки от давления, полбулки хлеба и пачка самого дешёвого чая. До пенсии оставалось семь дней и триста восемьдесят шекелей. Это была Двора Ашкенази, шестьдесят восемь лет, вдова, третий этаж без лифта, дом на улице Герцль в Холоне. Ноябрь в Холоне — не зима, а просто сырость, которая забирается под воротник даже сквозь платок, дождь пополам с ветром с моря.

За мусорными баками во дворе, впритык к стене, стояла большая картонная коробка из-под холодильника. Сверху её придавили обломком керамической плитки, чтобы не раскрылась. Кто-то подумал заранее. Кто-то всё рассчитал.

Двора отодвинула плитку. Внутри, на размокшей газете с рекламой супермаркета, шевелились трое. Чёрно-рыжие, лобастые, с тяжёлыми лапами, которые им явно ещё не по росту. Двое жались друг к другу. Третий, самый маленький, с белым пятном на груди, лежал отдельно и почти не двигался.

— Ну вот, — сказала она вслух. — Этого мне не хватало.

Она стояла над коробкой минуты три. Голова считала быстро и неприятно, как в кассе банка Апоалим. Триста восемьдесят шекелей. Семь дней. Счёт за электричество, который она вторую неделю боялась открыть. Собак в квартире не было никогда, даже в детстве в Нетании.

А потом самый маленький щенок пискнул — тонко, едва слышно. Не жалобно даже. Просто проверял, остался ли ещё кто-то на свете.

Двора нагнулась, подняла коробку и поняла, что не донесёт.

До подъезда было метров двести. Она останавливалась четыре раза. Коробка была неудобная: широкая, скользкая от дождя, дно провисало. На третьей остановке она поставила её на скамейку у детской площадки и постояла, держась за поясницу.

— Помочь?

Сзади стояла молодая женщина со второго этажа. Двора знала её в лицо: та всегда быстро проходила мимо, с коляской или пакетами из шука, и кивала на ходу.

— Да тут… — Двора не знала, как это объяснить. — Нашла там. За баками.

Женщина заглянула в коробку и замолчала на несколько секунд.

— Хозяин нашёлся, — сказала она наконец, и это прозвучало совсем не по-доброму. Смотрела она при этом не на Двору, а куда-то в сторону баков. — Вы куда их?

— Домой. Куда же ещё.

— Давайте я возьму. Меня Шир зовут, я из одиннадцатой квартиры.

Шир подняла коробку легко, одной рукой придерживая снизу. Двора пошла рядом, и впервые за долгое время ей было с кем молчать.

Квартира встретила привычной тишиной. Телевизор Двора включала ради голоса, фикус на подоконнике пережил всех, кого она знала, а в коридоре пахло старым линолеумом, который давно просился на замену, но ремонт последние лет десять оставался в категории «когда-нибудь потом».

Коробку поставили на кухне, у батареи.

— Одеяло какое-нибудь есть? — деловито спросила Шир. — Старое, не жалко чтобы было.

— Есть плед. Он и так уже никуда не годится.

Мокрые газеты полетели в мусор. Двора вытерла каждого щенка полотенцем, и пока тёрла, они обмякли и начали мелко дрожать.

— Это нормально, — сказала Шир. — Отходят.

С едой было хуже. В холодильнике стояла кастрюля с перловым супом, лежало три яйца и кусок маргарина. Двора развела кашу тёплой водой, размяла вилкой и поставила блюдце на пол. Двое набросились сразу, толкаясь лбами. Самый маленький не подошёл.

— Плохо ей, — сказала Шир.

— Вижу.

Двора села на табуретку, положила щенка себе на колени и начала кормить с пальца. Капля за каплей. Он глотал через раз.

Шир молча достала телефон и сделала два снимка: коробку у батареи и худую руку пожилой женщины с крошечной чёрно-рыжей головой на ладони.

— Не против, если я в наш чат кину? Ну, домовой, где про ваад байт и мусор пишут?

— Кидай. Только вряд ли там кому есть дело.

Той ночью Двора почти не спала. Она перенесла коробку в комнату, подложила грелку — пластиковую бутылку с тёплой водой, замотанную в полотенце. Самая маленькая так и не поела. Лежала на пледе, дышала часто и неглубоко.

В три часа ночи Двора вытащила её, положила рядом с собой и накрыла краем одеяла.

— Ты давай, — сказала она в темноту. — Я из-за тебя последние деньги на кашу перевела. Ты уж давай.

Щенок завозился, нашёл тепло и затих уже по-другому. Спокойнее.

Двора ещё долго лежала, глядя в потолок. Думала не о деньгах и не о пенсии. Думала о том, что кто-то эту коробку закрывал плиткой. Не просто вынес и ушёл, а придавил сверху, чтобы не выбрались.

Звонок раздался в половине девятого утра.

На пороге стоял мужчина лет сорока, в кожаной куртке, за спиной у него — тот самый серебристый «Мазда CX-5», который она узнала: он паркуется у дальнего подъезда, у соседа с четвёртого этажа, Йоси Леви. Мужчина протянул руку, представился коротко: Рами, брат Йоси.

— Мне сказали, вы забрали щенков. За гаражами.

— За баками, — поправила Двора.

— Неважно. Это моей суки помёт. Она сбежала, ощенилась где-то на стройке, я нашёл двух живых, привёз обратно. Третий выводок она принесла позже — этих. Я их… ну, у меня своя собака, две уже есть, куда мне ещё три.

Он не смотрел ей в глаза, смотрел на дверной звонок.

— Вы их в коробку положили и плиткой прижали, — сказала Двора. Не вопрос. Утверждение.

— Ну а что делать. Не топить же.

— А если бы не я шла мимо?

Он пожал плечами. Именно это пожатие плечами Двора потом вспоминала весь день — не слова, а именно то, как легко он снял с себя вопрос, будто речь шла о сломанном стуле, а не о живых существах.

— Я, собственно, зачем пришёл. Соседка сказала, вы их взяли. Хотел спросить — может, вернёте? Найду им хозяев через доску объявлений, через группу в фейсбуке.

— Через какую доску объявлений вы их искали неделю назад, когда клали в коробку?

Он ничего не ответил. Постоял ещё секунд десять и ушёл, не попрощавшись толком — буркнул что-то и стал спускаться по лестнице, шаркая ботинками по бетонным ступеням.

Двора закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Из кухни доносился писк — самая маленькая, та, с белым пятном, всё-таки просыпалась и требовала есть.

Пост в домовом чате за ночь набрал сорок два комментария. Половина — сердечки и «бедные малыши». Другая половина — сосед снизу, Моше, который держал автомастерскую на улице Соколов, написал: «У меня в мастерской угол тёплый, могу взять одного, пусть подрастёт». Женщина из третьего подъезда предложила отвезти оставшихся в клинику при агашке в Холоне — сделать прививки за свой счёт, раз уж дело вышло такое.

К обеду в квартиру Дворы пришла ветеринар, тоже жительница дома, — молодая девушка по имени Тамар, работала в клинике на Соколов, 14. Осмотрела всех троих, самой маленькой поставила капельницу подкожно, объяснила, что обезвоживание, но не критично, должна выкарабкаться.

— А хозяин этот, Рами, — сказала Тамар, сворачивая шланг капельницы, — вы бы заявление написали. В муниципалитет, отдел по надзору за животными. Такое запрещено — оставлять животных на верную гибель. Штраф немаленький, до пяти тысяч шекелей.

Двора покачала головой:

— Не буду я писать заявление. Мне бы их выходить.

Через три недели Двора получила пенсию — три тысячи шестьсот сорок шекелей, как обычно пятнадцатого числа. Первым делом заплатила за электричество, счёт за который боялась открыть весь ноябрь. Оставшихся денег хватило на мешок сухого корма для щенков и на визит к Тамар — уже плановый, для прививок.

Двух щенков разобрали соседи: одного взял Моше в мастерскую, второго — семья с пятого этажа, у которых росли двое детей. Самую маленькую, ту, с белым пятном на груди, Двора оставила себе. Назвала её Кама — «сколько» на иврите, потому что именно этот вопрос она задавала себе всю ту ночь: сколько ещё продержится, сколько будет стоить, сколько сил осталось.

Рами она больше не видела — соседи говорили, он переехал к брату в Ришон-ле-Цион, машину продал. А по весне Двора отнесла в муниципалитет один документ — не заявление на Рами, а справку от Тамар о том, что животное привито, стерилизовано и содержится надлежащим образом, чтобы оформить Каму официально и получить жетон на ошейник. Положила справку в файл рядом с квитанциями за квартиру — туда, где раньше лежали только счета, которые она боялась открывать.

Кама спала теперь у неё в ногах, на старом пледе, который «уже ни на что не годился».