Он умолял меня о ребенке, но сбежал к маме через три месяца после его рождения

Меня зовут Аграфена, и до сих пор сердце сжимается при воспоминании об этом. Мой муж, тот самый, что слезно молил о ребёнке, обещал горы золотые, клялся в вечной верности — бросил нас, едва начались первые по-настоящему тяжёлые дни. И не куда-нибудь — к родной матушке под крылышко. А я осталась одна — с трёхмесячным Ванюшей, ноющей поясницей и душой, будто по живому разрезанной.

Мы с Анатолием обручились три года назад. Поначалу всё было словно в доброй сказке: молодые, горячие, строили планы на долгую жизнь. Но я твёрдо знала — с детьми торопиться нельзя. Надо квартиру побольше, деньги отложить, хоть какую-то стабильность создать. Мне было ведомо это не понаслышке — я сама растила младших братьев, знала цену бессонным ночам. А Анатолий — единственный сын у матери, вырос в холе, тяжёлую работу в руках не держал.

Но стоило его двоюродной сестре Матрёне родить первенца, как он словно белены объелся. Возвращался от них и заводил одно и то же:

— Грушенька, да когда же? Всё ждём да ждём! Лучше сейчас, пока силы есть. Доиграемся — и сорок на пороге…

Я уговаривала его: одно дело — гостям ребёночка покачать, другое — ночами не спать, колики лечить, пелёнки менять. Но он только отмахивался:

— Да что ты раздуваешь? Будто не дитя родится, а война начнётся!

Родня, конечно, подлила масла в огонь. И моя мать, и свекровь Марфа Степановна в один голос сулили: «Мы поможем, всё возьмём на себя, рожай скорее!» Я сдалась.

Пока носила — Толик был святым. И воду носил, и полы мыл, на УЗИ ходил, к животу прислушивался, шептал, как любит нас без памяти. Я и правда верила — будет отцом образцовым.

Но сказка кончилась в тот же день, как мы из роддома вернулись. Ваня плакал. Часто. Громко. То от животика, то просто так. Я старалась Анатолия ночами не тревожить, но младенец будто знал — будил нас ровно каждые два часа. Я ходила по избе, качала, пела «Баю-баюшки-баю», но в нашей двушке от детского крика не скрыться. Видела, как муж ворочается, подушкой уши зажимает, злится.

Помалу он стал как уголь — тронь, и вспыхнет. Ссорились, кричали. Он стал задерживаться на мельнице. А однажды, когда Ване три месяца стукнуло, молча мешок собрал.

— Уйду к мамке. Выспаться надо. Не вывожу. Не на развод — просто сил нет. Вернусь, когда подрастёт…

Я так и застыла в сенях с ребёнком на руках и грудью, полной молока. А он — шаг за порог, и нет его.

Наутро позвонила свекровь. Говорила ровно, будто так и надо:

— Груня, хоть я его и ругаю, но пусть уж лучше отдохнёт. Мужики они к малышам не приспособленные. Приду, помогу. Ты его только не кори.

Потом моя мать наведалась.

— Мам, да разве так можно? — спрашивала я, слёзы глотая. — Он же сам ребёнка просил! А теперь — на руках оставил. Как жить-то теперь?

— Дитятко, не горячись. Да, сбежал. Но не к постылой, а к родной. Значит, не всё потеряно. Дай срок — одумается.

А я не знаю, нужно ли мне его «одумание».

Он подкосил меня. Покинул, когда я, забыв о себе, только о сыне и думала. Не выдержал и первых-то трудностей. И теперь я не ведаю — смогу ли когда довериться ему снова. Ведь это он хотел дитя. Он упрашивал. А как только тот родился — в кусты.

Теперь всё на мне. Сын, дом, усталость, страх. И одна дума не даёт покоя: если в такой миг он сдался — что же ждёт нас впереди?…