Судьбоносная встреча

**Встреча с судьбой**

Деревня Берёзовка, затерянная среди вековых елей под Вологдой, встретила нас морозным утром. Назавтра предстояло знакомство с будущей свекровью, и я, Татьяна, волновалась не на шутку. Подруги, уже вышедшие замуж, старались поддержать, но только подлили масла в огонь:

— Держи хвост трубой, ты не чернорабочая!
— Не давай свекрови себя подмять, сразу покажи, кто в доме хозяин!
— Добрых свекровей не бывает, запомни!
— Это ты им честь делаешь, а не они тебе!

Ночь прошла без сна, и к утру я выглядела так, будто меня переехало телегой. Мы с женихом Сергеем встретились на станции. Два часа в электричке тянулись, словно вечность. Сошли на платформе, прошли через сонный городок, потом углубились в заснеженный лес. Воздух звенел от мороза, пах смолой и скорым Рождеством, снег хрустел под ногами, а ели шелестели над головой. Я уже начала коченеть, но вот вдали показались крыши Берёзовки.

У калитки нас встретила худенькая старушка в поношенном ватнике и потертом платке. Если бы не её голос, я бы и не заметила.

— Танюшка, родная, я Агафья Семёновна, мать Серёжи. Рада познакомиться! — Сбросила рваную варежку и крепко сжала мою руку. Её взгляд, словно нож, пронзал насквозь. По узкой тропе, пробитой сквозь сугробы, мы вошли в старую избу из почерневших брёвен. Внутри было жарко — печь пылала, аж кирпичи краснели.

Я будто попала в прошлое. В каких-то ста километрах от Вологды — а ни водопровода, ни нормального туалета, только дыра за сараем. Телевизор? Далеко не в каждой избе. Полумрак разгоняла только тусклая лампочка.

— Мам, давай свет зажжём, — предложил Сергей.

Агафья Семёновна нахмурилась:

— Не господа, чтобы электричество жечь. Или Таня есть впотьмах не умеет? — но, взглянув на меня, смягчилась. — Ладно, сынок, щас зажгу, дело-то житейское.

Она повернула лампочку над столом, и желтоватый свет разлился по кухне.

— Голодные, наверное? Щей наварила, милости просим! — засуетилась, разливая по мискам густую похлёбку.

Мы ели, украдкой переглядываясь, а она что-то приговаривала ласковое, но её взгляд, как скальпель, резал мне душу. Я чувствовала себя под микроскопом. Как только наши глаза встречались, она тут же хваталась за дела: то хлеб нарежет, то дров подкинет.

— Сейчас чайку поставлю, — защебетала. — Чай у нас не простой, с малиной. Да варенье брусничное есть, хворь прогоняет, сердце греет. Кушайте, гости желанные!

Мне казалось, я попала в сказку времён царя Гороха. Вот-вот выйдет режиссёр и скажет: «Всё, хватит!» Тепло, сытная еда и сладкий чай так расслабили, что хотелось повалиться на лавку и забыться. Но Агафья Семёновна иного мнения.

— Ребят, сбегайте в лабаз, купите муки пару кило. Пирогов напечём, вечером родня свалится: сёстры Серёжи, Наталья с Ольгой, да Марфа из Вологды с женихом. А я картошку пожарю, кашу заварю.

Пока мы одевались, она вытащила из-под кровати огромный кочан и, шинкуя его, приговаривала:

— Кочан на стрижку пошёл, обрился до кочерыжки.

По деревне шли — все кланялись Сергею, мужики шапки снимали, провожали взглядами. Лабаз был в соседнем посёлке, дорога шла через лес. Снег искрился на солнце, но к вечеру свет померк — зимний день короток. Вернувшись, свекровь объявила:

— Стряпай, Танюшка. Я в огород схожу, снег утопчу, чтоб мыши яблони не грызли. Серёжу возьму, пусть лопатой машет.

Я осталась с грудой теста. Знала бы, что придётся печь, не брала бы столько! «Глаза боятся, руки делают, — подзадоривала свекровь. — Тяжело вначале, да сладко в конце». Пирожки выходили корявые: то толстые, то тонкие, один с горкой начинки, другой пустой. Чуть не расплакалась, пока лепила. Позже Сергей признался: мать проверяла, смогу ли я быть женой её сыну.

Гостей набилось — яблоку негде упасть. Все светловолосые, глаза голубые, улыбаются, а я за Сергея прячусь, стыдливо. Стол вынесли в центр, меня усадили на кровать с ребятнёй. Кровать скрипит, коленки упираются в потолок, дети скачут — голова кругом. Сергей подтащил ящик, накрыл дерюгой — сижу, как царица, на всеобщем обозрении. Капусту и лук я не ем, но тут налегала за троих — уши трещали!

Стемнело. У Агафьи Семёновны кровать узкая у печки, остальные в избе. «В тесноте, да не в обиде», — приговаривала она. Мне, как гостье, досталась кровать. Из резного сундука, сделанного покойным свекром, достали накрахмаленное бельё. Ложиться боязно — будто в музей ложусь. Свекровь стелет простыню и бормочет:

— Ходи, изба, ходи, печь, а хозяюшке негде прилечь!

Родня устроилась на полу, на ворохе старых одеял с чердака. Мне вдруг захотелось в туалет. Выбралась из кровати, осторожно шагая между спящими. В сенях — кромешная тьма. Вдруг что-то мягкое коснулось ноги. Я вскрикнула, подумав, что крыса. Все вскочили, хохочут: котёнок, днём шлялся, а ночью в дом забрался.

В туалет пошла с Сергеем. Двери нет, только занавеска. Он стоит спиной, спичку зажигает, чтобы я в яму не провалилась. Вернулась, рухнула на кровать и заснула как убитая. Чистый воздух, тишина — деревня…