ארבעה עשר אלף שקל ופלייסטיישן

אני לא יודע למה אני מספר את זה עכשיו. Наверное, потому что сегодня ровно год, как мама умерла. И я впервые за этот год зашёл в её квартиру — ту самую, в Беэр-Шеве, на улице Илан — чтобы забрать последние коробки.

В общем, всё началось не с собаки. Собака появилась потом. Сначала была коробка.

Я живу в Хайфе, снимаю квартиру с двумя соседями. Работаю в call-центре, продаю интернет-пакеты. Зарплата — восемь с половиной тысяч, из них четыре уходит на аренду. Мама жила одна в Беэр-Шеве, в старой трёхкомнатной, которую мы с ней получили ещё когда отец был жив. Собственно, после его смерти она осталась там вдвоём с собакой. Сучка, дворняга, звали Пэл. Мама подобрала её возле мусорных баков в день, когда мне исполнилось одиннадцать.

Мне тогда было всё равно. Собака и собака. А мама с ней носилась, как с ребёнком. Готовила ей рис с курицей. Разговаривала с ней, как с человеком. Пэл спала у неё в кровати.

А я уехал в восемнадцать. Армия, потом работа, потом девушка. Сначала приезжал раз в месяц, потом раз в три, потом — только на праздники. Позвонишь — мама говорит: «Всё хорошо, не нужно приезжать, у тебя своя жизнь». А у меня своя жизнь и была. Это нормально. Все так живут.

Когда мама попала в «Сороку» с сердцем, мне позвонила соседка, Орна. Сказала — приезжай быстро. Я приехал. Мама лежала в реанимации, подключённая к аппаратам. Пэл осталась дома одна. Я заехал в квартиру, насыпал ей корм, налил воды. Она меня не узнала сразу, ткнулась носом мне в ладонь и отошла. Смотрела на дверь.

Мама умерла через четыре дня. Утром. Я был в больнице, сидел в коридоре, потому что в палату меня не пустили в тот момент. Доктор вышел и сказал. Ну, что тут скажешь.

После похорон встал вопрос — что делать с собакой. Орна сказала: «Ты не думай, я её покормлю, погуляю». Я думал: ага, класс. Пэл — собака старая, одиннадцать лет, почти слепая. Куда мне её в съёмную квартиру с двумя соседями? Там же никого днём нет. Я так себе и объяснил. Разумно.

А квартира… Мама не оставила завещания. Никакой бумаги. Только устные разговоры: «Квартира твоя, единственный сын». По закону так и вышло. Я подал документы на наследство, юрист сказал — месяца три, и всё оформим.

И вот тут началось.

Пэл каждую ночь убегала от Орны. Перелезала через ограду, ковыляла через весь квартал — а это для неё километр с лишним — и ложилась возле подъезда. У двери. Ждала.

Орна звонила мне в два часа ночи: «Она опять под дверью лежит. Я её забрала. Но что с ней делать?»

Я говорил: «Закрой калитку получше». Орна закрывала. Пэл находила дырку в заборе. Или копала под сеткой. Одиннадцатилетняя полуслепая собака разрывала землю, чтобы прийти к двери, из которой не выходила мама.

Мне было неловко приезжать. Я приезжал раз в две недели, проверял квартиру, кормил собаку у Орны, уезжал обратно в Хайфу. Пэл при мне не скулила. Просто стояла у двери и смотрела на лестницу.

Однажды Орна позвонила и сказала, что в квартире кто-то есть.

— В смысле?

— Ну, твоя собака сидит внутри. Я зашла проверить — дверь приоткрыта, она в прихожей лежит на матрасе.

Я подумал: бред. Дверь я закрывал на два замка. Приехал. Дверь действительно была приоткрыта. Замки целые. Внутри — Пэл, спит на матрасе в прихожей. Рядом — миска с водой, свежая. Я не оставлял.

Я поменял замки. Вызвал слесаря из «Мобильного мастера», заплатил четыреста двадцать шекелей. Дал Орне запасной ключ.

Через три дня Орна позвонила снова. Пэл опять внутри. Дверь не взломана. Следов нет. Миска с водой — свежая. Собака лежит на матрасе.

Тогда я поставил камеру. Купил на «Зап» за сто девяносто шекелей, прикрутил над дверью, подключил к телефону. Уехал в Хайфу. Через два дня открыл запись.

И вот это я запомнил на всю жизнь.

Пэл приходит к двери в шесть с чем-то вечера. Садится. Ждёт. В семь из лифта выходит женщина. Я её знаю. Это Ализа, мамина подруга из дома напротив. Она достаёт ключ — старый, мамин, от старых замков. Но замки-то я поменял… нет, погоди. Она копается в сумочке, достаёт другой ключ. Открывает дверь. Заходит с собакой. Через пятнадцать минут выходит. Дверь оставляет приоткрытой.

Я поставил на паузу и долго смотрел в потолок.

Ализа. Мамина подруга тридцать лет. У неё был мамин ключ — мама сама дала его ей год назад, когда лежала в больнице в первый раз. «Присмотри за квартирой, пока меня нет». Ализа присматривала. Приходила, кормила Пэл, наливала ей свежую воду. Оставляла дверь приоткрытой, чтобы собака не чувствовала себя запертой. Пэл ложилась на матрас в прихожей — это было её место, — а ночью Ализа возвращалась, уводила её к себе и закрывала дверь.

Я столько всего навоображал. Воры, мошенники, не знаю, бомжи. А это была Ализа, которая каждый вечер делала то, что должен был делать я.

Я приехал на следующий день. Позвонил Ализе, сказал: «Приходите в мамину квартиру, вечером». Она пришла в семь. Пэл была с ней. Я показал ей запись на телефоне. Она смотрела, молчала. Потом спросила: «Ты хочешь сменить замки ещё раз?»

Я не знал, что ответить.

— У меня есть твои четырнадцать тысяч, — сказала она. — Мама просила не говорить тебе, пока она жива.

Ализа рассказала. За три месяца до смерти мама взяла у неё в долг четырнадцать тысяч шекелей. На что — не сказала. Просто: «Ализа, выручи, верну сыну всё до копейки». Ализе деньги были не нужны срочно, но мама настаивала: «Запиши, чтобы я не забыла». Ализа записала в тетрадке. Мама не вернула — не успела. И я узнал про долг только сейчас.

Четырнадцать тысяч. Примерно столько стоил мой «плейстейшн» с играми, когда мне было шестнадцать. Мама тогда сказала: «Нет, слишком дорого, копи сам». А я копил и злился, что она не даёт. А она, оказывается, взяла долг, который не могла вернуть, чтобы… я не знаю, зачем. Просто чтобы я откуда-то вырос.

Я стоял в прихожей, а Пэл лежала на матрасе и смотрела на меня мутными глазами. И тут я впервые за семь лет сел рядом с ней на пол.

— Ализа, — сказал я. — Оставьте себе ключ.

Она кивнула.

Я снял камеру с косяка, открутил шурупы. Сложил в коробку. Протянул Ализе.

— Помогите Пэл дожить спокойно, — сказал я. — Я заплачу за корм. И за все ваши визиты. Четыреста в неделю, как договаривались.

Она взяла коробку с камерой. Сказала: «Мы же не договаривались». Я ответил: «Теперь договорились».

Вечером я сел в машину и поехал обратно в Хайфу. В зеркале заднего вида увидел, как Ализа стоит у подъезда, а Пэл сидит у её ног и смотрит вслед.

Прошло полгода. Юрист оформил наследство в январе — жаркими дождями это называть сложно, в Беэр-Шеве просто было серо. Я приехал забрать последние коробки из квартиры. Ализа открыла мне своим ключом. Пэл уже не вставала — лежала в прихожей, на том же матрасе, тяжело дышала. Когда я вошёл, подняла голову. Пошла ко мне. Медленно. Я наклонился, она ткнулась носом мне в рукав — как тогда, когда не узнала меня в первый раз.

В коробке, которую Ализа оставила мне на столе, лежали мамины бумаги. Среди них — тетрадка. Ализина. Та самая, где было записано: «Адель дала мне четырнадцать тысяч. Просила вернуть сыну».

И ниже, маминым почерком, карандашом: «Верни Саре за плейстейшн».

Я перевернул страницу. Сзади было ещё одно предложение: «Квартира — ему, но сначала пусть поживёт с Пэл».

Я не знаю, что мама имела в виду. Может быть, ничего. А может быть, она знала, что я не возьму собаку, и оставила мне способ понять.

Я взял тетрадку, положил в рюкзак. Вышел во двор. Ализа стояла у калитки с Пэл на руках — та уже не шла сама.

— Она умирает, — сказала Ализа.

Я открыл багажник. Достал переноску, которую купил утром в зоомагазине за двести восемьдесят шекелей. Поставил на землю.

— Положите её внутрь, — сказал я. — Она едет со мной.