Старая дама на грани: болезнь или манипуляция?

Бабушка испытывает наши нервы на прочность: настоящая болезнь или крик души?

Меня зовут Анастасия. Мне 38 лет, я замужем, у меня есть мама, ей 55, и бабушка — бабушка Людмила, которой уже 84. Мы живем в маленьком городке под Новосибирском, где зимы лютые, а дороги превращаются в бесконечные снежные коридоры, особенно когда несешься по ним в кромешной тьме.

Бабушка Людмила, несмотря на годы, упрямо живет одна в старом срубе на окраине. Она наотрез отказывается перебираться к маме, хотя та не раз звала ее под свою крышу. Бабушка бурчит, что ее дом — ее твердыня, и никому не выжить ее отсюда. Но в последнее время одиночество, кажется, стало ее тяготить, и она нашла способ держать нас в вечном напряжении.

Бабушка начала названивать нам с мамой чуть ли не ежедневно, жалобно шепча, что ей “совсем худо”. Голос ее дрожит, она стонет, жалуется на “колотье в сердце” или что “ноги подкашиваются”. Мы с мамой, бросив все, мчимся к ней, сжимая кулаки от страха. Но, примчавшись, видим одно и то же: бабушка, будто по щелчку, оживает. Она уже суетится по дому, ставит самовар с медом и даже отпускает шутки. А мы стоим, оглушенные, с бешено бьющимися сердцами, не зная, смеяться или рвать на себе волосы.

Мы с мамой измучены этой игрой. Каждый звонок — как удар обухом, но мы не можем просто отмахнуться. А вдруг сейчас не притворство? А вдруг мы опоздаем? Эта мысль грызет нас, не давая вздохнуть. Мы боимся, что, проигнорировав ее зов, не сможем жить с собой, если бабушке станет плохо по-настоящему.

Все началось год назад. Помню, как мы с мамой прилетели к бабушке в пятом часу утра, в пургу, даже не успев толком одеться. Я была в растянутой кофте, мама — в затрапезном плаще поверх ночной рубашки. Мы думали, застанем бабушку без сознания, но она встретила нас улыбкой и заявила, что у нее “просто голова закружилась”. Через полчаса она уже доставала из погреба свою знаменитую клюкву в сахаре и усаживала нас за стол. Мы опешили, но тогда решили, что просто переволновались.

Мы пытались понять, что происходит. Уговаривали бабушку обследоваться в поликлинике, но она отмахивалась, заявляя, что “все эти лабусы только карманы рвут”. Тогда мы привели к ней участкового врача. Тот проверил давление, послушал легкие и объявил: для ее лет она крепка как дуб. “Ей не хватает общения, — добавил он, глядя на нас с мамой. — Наведывайтесь чаще, и звонки прекратятся”. Как же он ошибался!

Мы и так стараемся быть рядом. Я живу в полутора часах от нее, мама — ближе, но после смены, в пробках и усталости, не наездишься. По выходным мы с мамой сменяем друг друга: то я везу бабушке гостинцы и слушаю ее истории, то мама приходит помочь с печкой. На праздники мы всегда вместе, с пряниками и румяными пирогами. Но, видно, этого мало. Ей нужно больше — наше время, наши нервы, наша тревога.

Мама не раз звала бабушку к себе. Готова была отдать ей лучшую горницу, но бабушка стояла на своем. “Не хочу вам chains на шею вешать, — говорит она, а потом снова звонит в три ночи. — Лучше сгину в своей избе”. Эти слова режут по живому, но что поделаешь?

Мы сотню раз просили бабушку не тревожить нас понапрасну. Объясняли, что каждый звонок — это испуг, это бессонные ночи. Но она будто не слышит. Или не хочет. Ее звонки не прекращаются, и каждый раз мы с мамой на распутье: ехать или нет? Поверить или проигнорировать? Мы боимся ошибиться, упустить тот единственный момент, когда помощь будет нужна.

Порой мне кажется, бабушке просто одиноко. Не хватает тепла, болтовни, жизни вокруг. Может, эти звонки — ее отчаянная попытка привязать нас к себе? Но зачем такой жестокий способ? Зачем мучить нас? Не знаю, как разорвать этот круг. Мы любим бабушку, но ее игра выматывает душу. И все же, пока она звонит, мы будем мчаться. Потому что если мы не приедем, а с ней что-то случится, этот камень вины раздавит нас насмерть.